и потусторонним. Ничто не могло бы так повлиять на его мозг, ничто не могло бы так вдохновить на создание «Реквиема».
Но ему помешало начать работу одно непредвиденное и досадное препятствие. Император Леопольд II должен был в начале сентябре короноваться в Праге как король Богемии, и по этому случаю Вольфгангу было предложено написать для празднований оперу. Так Прага вновь продемонстрировала преданность Вене, которая в этом смысле вовсе не требовалась. Вольфганг не стал отказываться. Он лишь пожалел, что не сделал этого, когда узнал, что от него ожидают написания новой партитуры к трагедии Метастазио «Милосердие Тита» (К. 621), тяжелой, утомительной итальянской пьесе, относящейся к неаполитанскому периоду его юности. Но только это уже непоправимо. Взяв с собой Констанцию (детей удалось пристроить в семью в Перхтольдсдорфе), он в середине августа отбывает в Прагу.
Когда садились в дорожную карету, Вольфганг остановился и вздрогнул. Чья-то рука коснулась его локтя. Он повернулся и столкнулся лицом к лицу с «серым» незнакомцем.
– Вы собираетесь в путешествие? – осведомился человек. – А как же «Реквием»?
Вольфганг мигом ослабел от страха и неожиданности.
– Мне необходимо ехать, – выдохнул он. – Нужна опера – для императора. Но я скоро вернусь.
– Очень скоро? – уточнил незнакомец.
– Очень скоро, – подтвердил Вольфганг. – Я сяду писать мессу сразу же, как только вернусь домой. Передайте-э-э-э.
Незнакомец поклонился.
– Я ему передам, – произнес он. – Думаю, он будет доволен.
И удалился.
Вольфганг с белым лицом влез в карету и бросился на мягкое сиденье. Констанция смотрела на него с тревогой и недоумением.
Вольфганг взял с собой и Зюсмайера, чтобы тот помог ему с оркестровкой партитуры и речитативами. Новая опера должна быть готова через восемнадцать дней напряженной, нервной работы без продыху. Вольфганга мучил контраст с «Волшебной флейтой», все еще жившей в его мозгу. Немыслимо сложно переключаться на другую эпоху и стиль, который, как он думал, он уже освоил и теперь применял с такой немыслимой сосредоточенностью.
Даже Прага на первых порах была не в радость. Он встретился с друзьями, но времени для вечеринок в Бертрамке, как встарь, уже не было, ничто не могло его развлечь. Теперь он бледный, нервный, всегда обессиленный, иногда – хворый, и непрерывно принимающий лекарства. Прага вызвала целый рой воспоминаний, которые причиняли боль. Он не мог смотреть на великолепные дворцы, не вспомнив, как когда-то был принят там впервые; на таверны и гостиницы ему тоже было тяжело смотреть – он помнил радостное рычание Лоренцо и Казановы, добрых друзей, с которыми он не увидится вновь.
Опера «Милосердие Тита» провалилась. Некоторые из старых верных друзей Вольфганга настаивали, что это прекрасная опера, замечательная опера. Шум и суета коронации на время заглушили ее – вот и всё! Подождите и вы увидите! Но Вольфганг всё понимал. Он знал, что «Милосердие Тита» – скучная, холодная, формальная вещь, и сочинил он ее он только потому, что не мог отказаться. На премьере он плакал. Красивый белый с золотом театр был связан со слишком многими дорогими и славными воспоминаниями.
Театральная афиша премьеры оперы «Волшебная флейта» 30 сентября 1791 года в театре «Ауф дер Виден» в Вене
Когда в середине сентября он возвратился в Вену, на него тут же набросился Шиканедер, который готовился к премьере «Волшебной флейты». Готов ли Вольфганг? Вольфганг готов не был. Ему нужно было дописать несколько хоровых и оркестровых фрагментов, а еще – увертюру. Шиканедер потащил его в театр, потребовал дать указания относительно декораций, налив вдоволь вина и пунша, и начал выжимать из него соки. Вольфганг закончил красивую увертюру – одну из самых своих волнующих и вместе с тем наиболее популярных фуг. Закончил 28 сентября, а премьера была назначена на тридцатое. Афиша гласила:
«ВОЛШЕБНАЯ ФЛЕЙТА
Гранд-опера в 2 действиях
Эммануила Шиканедера».
Далее шел список действующих лиц и исполнителей, на тот момент все они – старые приятели Вольфганга, в том числе – мадам Герль с мужем, Шак, Наннина Готлиб, исполнявшая роль Барбарины в «Фигаро» (как давно это, кажется, было!), все члены семьи Шиканедера и, конечно, Йозефа.
«Музыка господина Вольфганга Моцарта, капельмейстера и императорского камерного композитора, Уважение к благодарной публике и дружба с автором оперы побудили г-на Моцарта согласиться по этому случаю самолично дирижировать оркестром.
Эммануэль Шиканедер в роли Папагено. Гравюра 1791 г.
Либретто оперы с двумя гравюрами на меди, изображающими г-на Шиканедера в театральном костюме Папагено, можно приобрести в кассе, по цене 30 крейцеров.
Декорации и сценический инвентарь были поручены господам Гайлю и Несстхалеру, которые льстят себе тем, что выполнили свою задачу с должным пониманием художественных требований данного произведения».
Реклама воистину в манере цирковых зазывал. То, что композитор сам дирижирует оркестром на первом представлении, вполне соответствует традиции. Что касается «оперы Эммануэля Шиканедера», тогда как на премьерных афишах и «Фигаро», и «Дон Жуана» не было никакого упоминания бедного Лоренцо, либреттиста, точно заслуживающего славы из всех когда-либо живших на свете. Циник, конечно, мог бы смутно припомнить некоторые объявления Леопольда Моцарта, когда тот таскал двоих своих детей по всей континентальной Европе в поисках монаршего покровительства. Однако отец обладал лучшим вкусом, и к тому же он обращался к совершенно иной аудитории.
Было бы справедливо отметить замечательную логику Леопольда. Он знал свой мир. Все его усилия, направленные на важность получения постоянной должности при дворе, все его сердитые письма, написанные с этой целью, из-за несчастного контакта Вольфганга с Шиканедером получили четкую и ясную перспективу. Вольфганг в простоте душевной отбросил житейскую мудрость отца; а потому неудивительно, что Немезида обернулась против него. Работая над «Волшебной флейтой», он опустился на самое дно музыкального мира и уже никогда не смог выбраться из этой трясины.
И все же значимость этого падения невероятно глубока. Среди людей Вольфганг опустился ниже некуда. Блеск модных аплодисментов стих, убрана шпага курфюрста, украшенная блестками и мишурой. Жизнь распалась на составляющие элементы – немецкую верноподданность и музыку. И это все, вместе с Констанцией, что ему осталось из смыслов и желаний. Не то чтобы он это драматизировал, как его последователи-романтики, и не то чтобы он ощущал на себе бремя демократического искусства: он знал лишь только то, что он несчастлив, что его золотые деньки безвозвратно ушли. Однако неотступное наваждение – мысль о высоком незнакомце, который заказал ему «Реквием», и постоянные отказы от других, более выгодных предложений за пределами Вены, говорят о том, что он инстинктивно ощущал эту новую
