отрешенно, но впервые за несколько месяцев без обиды.
– Я очень больна, Вольфганг, – сказала она.
Он положил руку ей на лоб и заметил, что у нее сильный жар.
– Я пошлю за врачом, – сказал он.
Мама вздрогнула и сказала:
– Нет, мне не нужен французский отравитель. Не посылай ни за кем… Я справлюсь сама.
Вольфганг настаивал, но мать и слышать не хотела о докторе. В конце концов они порешили, что подождут до утра. Утром зайдет Хайна, добрый немецкий сосед с женой – они неделями были единственным обществом мамы. Возможно, Хайна сможет раздобыть ей немецкого врача. Но как раз в тот день Хайна, не зная, насколько она тяжело больна, отложил свой визит. Вольфганг ждал час, другой… К вечеру страшно разволновался, неспокойно перебегая от кровати к окну, потом к дверям. После двух дней напряженного ожидания он почти принял отчаянное решение пойти самому и позвать на помощь. Мама слабо окликнула его: «Куда ты собрался, Вольферль?» И тут появился Хайна. Он очень огорчился и тут же пошел искать немецкого доктора. Вольфганг вновь занял пост у постели больной, страшно напуганный, но все еще старавшийся сохранять спокойствие. Он клал компресс на лоб матери, увлажнял ей губы, старался уложить как можно удобнее и повторял по ее просьбе молитвы. Хайна вернулся поздно вечером, спросил, как она себя чувствует. Она не слышала. Сердце Вольфганга сжалось. Он взял ее за руки и наклонился над ней.
– Любимая мама, ты не слышишь господина Хайну? Слышишь ли ты меня?
Она на какой-то миг взглянула в его сторону, потом закрыла глаза и вздохнула. Слух действительно изменил ей.
Тогда Вольфганг пошел, словно лишился способности воспринимать; все, что он мог делать в полном сознании, – это непрерывно молиться Богу, чтобы всё устроилось наилучшим для неё образом.
Он провел ночь в непереносимой тревоге, лежа одетым на кровати и держа в руке часы, чтобы следить за наступлением утра, когда придет врач. Он то и дело вставал и подходил к маме, перевернуть подушку и отогнать от постели мух. Жара сгустилась вокруг плотным туманом. В комнате было душно, порывы горячего воздуха с улицы приносили тошнотворную вонь. К приходу врача Вольфганг уже пять дней был один возле больной и видел, что с каждым часом ей становится хуже. Старый немец дал ей порошок ревеня, смешанный с вином. Беспомощный сын стоял рядом и возражал, уверяя, что вино горячит, а бедная мама хотела бы всего лишь немного свежей воды.
– Нет, ни в коем случае, – презрительно ответил лекарь, – вино не горячит, оно укрепляет. Горячит вода.
После чего надел шляпу и заковылял на улицу.
Хайна нашел по соседству женщину, которая стала присматривать за мамой, пока Вольфганг ждал еще 48 часов. Больной становилось всё хуже. Доктор пришел снова, взглянул на нее и сказал Вольфгангу совершенно неожиданно:
– Я боюсь, она не переживет этой ночи. Случись у нее боли и ей пришлось бы встать с постели, она умерла бы тут же. Так что позаботьтесь, чтобы у нее осталась возможность исповедоваться.
Вольфганг схватился за стул, потому что пропитанная испарениями комната закружилась вокруг него. Потом он упросил сиделку присмотреть за матерью и «выбежал на улицу, добежал до конца Шоссе д'Антен, за шлагбаум, искать Хайну, но он знал, что у него занятия музыкой с неким графом. Хайна сказал, что приведет немецкого священника на следующий день. По дороге домой Вольфганг остановился на минутку, чтобы зайти к Гримму и мадам д'Эпине. Когда они увидели парня с диким взором, покрытого потом и пылью из-за беготни, они были страшно расстроены, что он не сказал им раньше, ибо они бы прислали своего врача тут же… Вольфганг помчался домой и нашел свою мать без изменений. Он присел на минуту и схватился за голову, думая о том, как сказать ей, не напугав, о священнике. Потом наклонился к ней и сказал как можно громче:
– Я встретил господина Хайну с немецким священником, который много обо мне слышал и жаждет послушать, как я играю. Они придут завтра, чтобы нанести мне визит.
Мама слабо улыбнулась. Она услышала слово «священник», но не почувствовала тревоги – только облегчение. На следующий день Вольфгангу больше не понадобилось прибегать к душераздирающему притворству. Священник исповедовал её, соборовал и причастил. Сразу же после этого Вольфганг с ужасом услышал ее крики и увидел, как она неистово машет руками. Начался бред. Еще трое суток он сидел, скорчившись, в темноте, в горячей зловонной комнате, держа руки матери в своих руках, пока она билась и стонала. В мрачной тишине между ее приступами, видя, как она слабеет, он склонял голову к краю кровати и отчаянно перебирал в памяти все те случаи, когда он забывал о матери, оставлял ее одну, говорил с ней резко и грубо.
Словно зловещий тканый узор, в памяти возникали, сплетаясь между собой, все его обидные слова и жестокие поступки, которые пеленой окутывали мозг.
– Ах, мама, – всхлипывал он, прижимаюсь губами к ее рукам, – дорогая, прости меня!
На третий день этих страданий, когда он впал в какой-то ступор, он увидел, что у нее начались конвульсии и она потеряла сознание. «Я сжимал ее руки и говорил с ней, но она меня не видела и, казалось, не ощущала ничего». Вольфганг упал на колени и стал молиться об умирающей, после чего он «стал просить Бога только о двух вещах, о счастливой кончине для матери и после для меня, о силе и мужестве». После пяти часов агонии, в 10 часов 21 минуту ночи 3 июля, она скончалась. Вольфганг продолжал молиться на коленях, позабыв о Хайне и сиделке, которые нетерпеливо ждали, что он будет делать дальше. Наконец, он поднялся, перекрестился, перекрестил умершую мать и тихо прошел в соседнюю комнату, где зажег свечу и сел.
За эти две недели Вольфганг повзрослел на много лет. Он написал Леопольду длинное полное нежности письмо, благородное послание преданности, такта и духовной силы, в котором он сделал над собой крайнее усилие неизбежной лжи, сказав, что мать тяжело больна. Затем, продолжая исписывать страницы новостями, которые отец был бы рад услышать, рассказал, как примирился с Легро и написал «Парижскую» симфонию ре мажор (К. 297) для Concert spirituel[21], о том, как она была успешно исполнена со всеми подробностями партитуры и приема, как он надеялся найти сюжет для оперы, которую напишет. В конце письма горечь от Парижа и напряжение прошедших недель прорвались наружу, он сообщил отцу о том, «что безбожный негодяй
