заражен. Я ежедневно молю Бога ниспослать мне благодать стойко переносить всё это, воздать честь всей нации, поставив на первое место свою славу, и даровать мне известность и деньги, чтобы я мог помочь вам в ваших затруднительных обстоятельствах… Но я молю тебя, дорогой отец, сделать всё возможное в настоящее время, чтобы я вновь посетил Италию, где я мог бы вернуться к жизни после этого испытания…»
Леопольд написал падре Мартини в Болонью с просьбой похлопотать о заказе, если невозможно найти место для Вольфганга. Однако из этого ничего не вышло. Фактически Вольфганг больше в Италии не был. Мечты о Неаполе и Капри, о лазурной воде и смеющихся смуглых лицах, о настоящих любителях музыки, которые оценили бы в полной мере его заветное желание стать оперным композитором, были оттеснены явью Парижа, ненавистными склоками, интригами, разочарованиями и унижениями и, что хуже всего – уроками, которые он теперь вынужден будет давать, если они с матерью хотят выжить, не говоря уже о том, чтобы когда-нибудь вернуться домой. Он подружился с герцогом де Гин, который был великолепным флейтистом и дочь которого хорошо играла на арфе. По заказу герцога Вольфганг написал концерт для арфы и флейты (К. 299), но эту прелестную вещь для двух инструментов он слишком невзлюбил. Ему предстояло учить мадемуазель де Гин композиции – и, после того как он преодолел в себе изначальную нетерпеливость из-за отсутствия у ученицы вдохновения, отец написал ему: «Ты думаешь, у всех есть твой гений?» – написал отец, применив немного французского такта и изворотливости. Вольфганг писал: «Я сказал, что она должна создать что-то своё, только первую часть, мелодию. Она раздумывала четверть часа и не сочинила ничего. Тогда я набросал четыре такта для менуэта и сказал:
– Смотрите, какой я олух! Начал менуэт, но не могу дописать первую часть. Прошу вас, будьте добры, сделайте это за меня!»
Таким нехитрым способом он попытался увлечь глупую девушку созданием пустяковой пьески. Но через несколько недель состоялась ее помолвка. Уроки прекратились, и Вольфганг потерял очередной источник заработка.
Леопольд был несколько им недоволен и решил, что сын сошел с ума, когда отклонил должность органиста в Версале с жалованьем в 2 тыс. ливров и условием в течение 6 месяцев в году находиться в Версале. Вольфганг никогда всерьез не предполагал принять это предложение. К его облегчению, Гримм заверил его, что он прав, что было единственным способом подействовать на Леопольда. Тот скрупулезно описал все возможные преимущества этой должности и отослал свои соображения Вольфгангу, который был чрезвычайно удручен. И ответил коротко: «Мои склонности никогда не распространялись на Версаль, я принял совет барона Гримма и других своих близких друзей, и они все думают так же. Плата низкая. Я буду вынужден проводить полгода в месте, где ничего дополнительно заработать нельзя и где мои таланты будут похоронены. Ибо быть на королевской службе означает быть забытым в Париже – и всего лишь органистом! Я хочу хорошую должность до крайности – но не ниже, чем капельмейстер, и с хорошей оплатой».
Леопольд сокрушался при мысли, что Вольфганг был постоянным гостем на Шоссе д'Антен, где присутствия одного из наиболее опасных французских мыслителей, а вместе с ним его любовницы, а то и незаконнорожденных отпрысков не вселяло надежд, что Вольфганг добьется лучшей участи при содействии Гримма и его близких. Ссора Гримма с Руссо, который умер в том же году, была, конечно, в далеком прошлом, но мадам д'Удето, невестка мадам д'Эпине, была прежде любовницей Руссо, и ее присутствие наполняло окружающих духом провидца. Теперь, в свои пятьдесят, она переживала страстное платоническое чувство к идолу Парижа, американскому посланнику Бенджамину Франклину, который, разумеется, ничего не слышал о Вольфганге. В доме Гримма тоже часто бывал Дидро, а с ним и его друг Гольбах, и аббат Галиани, рассыпáвший за обеденным столом свой нюхательный табак и свои остроты. Сам факт, что великий Вольтер слишком болен, чтобы путешествовать куда-либо, держал Гримма в авангарде этих блестящих умов и превращал дом в оплот его приверженцев. Каждый день во время болезни Вольтера на входной двери дома Гримма появлялся бюллетень, и каждый день мадам д'Эпине, кареглазая, с широкой улыбкой, изящными жестами, начинала беседу за длинным обеденным столом, превращая её в череду хвалебных речей в честь умирающего гения. «Сегодня у Вольтера был рецидив, и кто-то умудрился привести священника в его спальню, но едва он увидел поблизости сутану, тонзуру и сальную ухмылку, как его затрясло так, что он начал грозить своим костлявым кулачком и, наконец, велел слуге вышвырнуть “кошона” вон и заодно принести ему кофе». Вольфганг был неподдельно поражен. Если бы он знал немцев, равных по блеску этой личности, или подпал под влияние какого-нибудь австрийского агностика, он мог бы получить удовольствие от игры их незаурядных и дерзких умов. Но эти люди были французами – и на том их влияние на него закончилось.
Он сидел за столом с опущенной головой, не поднимая глаз от тарелки, смущенный, мрачный, обиженный на легковесных отступников, с ужасом осознающий свою зависимость от Гримма, который уже начинал показывать, что его не слишком устраивает роль «крестного отца» упрямого немецкого мужлана. В целом складывалась ситуация, в которой Вольфганг предстанет в самом неблагоприятном свете. Куда девался веселый, вежливый юноша из Неаполя, озорник из Аугсбурга, нежный романтичный музыкант из Мангейма? Никаких следов всего этого не осталось в бледном, молчаливом, бесцветном молодом человеке, с застывшим взглядом и печатью недомогания во всем его облике; в нервно поджатых губах; в обострившихся чертах лица, подчеркнувших крупный череп и дряблую кожу над шейным платком. Раны, нанесенные его духу здесь, в Париже, со временем исцелятся. Но один рубец останется с ним до смертного часа, – тот, на который он никогда не упустит случая указать с почти болезненной настойчивостью: ненависть к Франции, к ее людям, ко всему французскому. С двумя поразительными исключениями – язык в его письменной форме и «Фигаро» Бомарше, волшебное воздействие которого на него самого он обессмертил.
Так называемый «болонский Моцарт» был скопирован в 1777 году в Зальцбурге неизвестным художником с утраченного оригинала для падре Мартини в Болонье, который заказал его для своей галереи композиторов
Однажды жарким полднем, 19 июня, он покинул дом Гримма и пошел домой, где обнаружил свою мать, болевшую уже неделю, снова в постели. Он сбросил сюртук и опустился на колени у изголовья. Взял ее руки в свои – они оказались горячими и сухими. Она посмотрела на него
