сроках его возможного банкротства.
Переход под контроль Москвы полностью меняет перспективы компании. Embraer получает гарантированный рынок сбыта, доступ к советским авиационным технологиям и возможность использовать дешевые и качественные компоненты, которые в СССР производятся крупными сериями. Это должно существенно снизить себестоимость самолетов и одновременно сохранить собственную конструкторскую школу бразильской компании.
По информации источников, в дальнейшем Москва рассматривает возможность объединения Embraer с голландским Fokker в единый авиастроительный концерн, ориентированный прежде всего на капиталистические рынки. Параллельно идут переговоры о возможном присоединении объединенного японского производителя, созданного в ходе реструктуризации авиационных активов Mitsubishi и Honda.
В случае реализации проекта новый концерн сможет выпускать от 40 до 70 самолетов ежегодно — от региональных машин до среднемагистральных лайнеров. Такой объем уже позволит ему претендовать на место среди крупнейших мировых производителей и со временем превратиться в самостоятельный центр авиастроения наряду с Boeing, Airbus и советским Министерством авиационной промышленности.
Для Бразилии сделка означает сохранение собственной авиационной отрасли. Для Москвы — возможность получить готовую производственную и торговую платформу непосредственно внутри капиталистического мира.
Мужчина ехал по улицам Бонна и с заметным интересом разглядывал город в окно. Последний раз он бывал в столице ФРГ еще до кризиса, и, надо признать, увиденное его немало удивило.
— Все же немцы имеют природную склонность к порядку. Прусская школа во всей красе, даже при том, что сама Пруссия теперь осталась в другом государстве, а поди ж ты.
— Боюсь, товарищ генерал, что это не только к немцам относится, скорее ко всем европейцам. Они сделали свой выбор, — пожал плечами сидящий рядом адъютант, которому душевные терзания начальства были не очень понятны. Скорее наоборот, ситуация окончательно расставила все по своим местам, заставила отбросить сомнения и снять розовые очки. Там свои, тут враги, теперь уже по этому поводу сомнений не было даже у самых «либерально настроенных» сотрудников. Впрочем, внутри «конторы» таких всегда было немного.
— Забавно, теперь наши граждане не могут ездить в Западную Европу, но уже по причине закрытости с этой стороны. Кто бы мог подумать, что все к этому придет.
— А слышали последнюю историю? В немецком Бундестаге зарегистрировали закон об отмене наказания за пропаганду нацизма. Готовятся, суки, вернуть на постамент «дедушку Адольфа». Скоро действительно ему памятники ставить начнут.
— Как история-то провернулась, — хмыкнул генерал, — у нас возвращают памятники Сталину, немцы собираются ставить памятники Гитлеру. Казалось бы, полвека прошло, а мы, можно сказать, пошли по второму кругу.
— Ну, после того как они запретили коммунистическую партию, это уже даже не удивительно…
После того как зимой-весной 1997 года в ФРГ так и не смогли сформировать коалицию, несколько месяцев страна промучилась с нефункциональным парламентом, после чего пошла на перевыборы. И казалось бы, что тут такого, обычная для «демократических государств» практика, вот только имелся нюанс. Пауза в полгода была использована немецким политическим классом для того, чтобы провести процедуру запрета коммунистической партии по закону о защите конституции. Рейтинг коммунистов к этому времени опасно приблизился к 30%, и имелся вполне серьезный шанс, что расклад в новом Бундестаге только усложнит всю ситуацию. Короче говоря, немцы рубанули Гордиев узел самым привычным им способом, разве что здание Парламента не поджигали, обошлись обвинением Герберта Миса, главы КПГ, в антиконституционной деятельности и получении финансирования из-за рубежа. Вышедших на улицы людей при этом весьма жестко разогнали — с жертвами, в том числе и погибшими, — а на прошедших выборах правые Национал-демократы набрали 28% и вместе с ХСС и ХДС — последние еле-еле пролезли в Бундестаг с жалкими 5% — образовали уже полноценно правую коалицию без всякого смещения к центру.
— И как только мы это допустили? Опять, что ли, с фашистами воевать придется?
— Сомневаюсь, что у Бонна получится построить Четвертый рейх, который сможет реально угрожать Советскому Союзу. Хотя, если в качестве Четвертого рейха рассматривать весь ЕС, то это действительно может выглядеть достаточно тревожно.
Москва, конечно, такой плевок себе в лицо терпеть не стала и наложила на ФРГ «санкции», разорвав имевшиеся торговые контракты. По трубам перестали течь газ и нефть, но все же ситуация осенью 1997 года была уже не та, что осенью 1995-го: европейцы адаптировались, нашли поставщиков энергоносителей, начали втрое активнее бурить шельф Северного моря, опять же Шотландию им удалось пристегнуть к себе. Впрочем, мимолетный союз Москвы и Эдинбурга в любом случае выглядел слишком хрупким, чтобы всерьез надеяться на его длительность. Ну и конечно же стоит отметить тот фактор, что промышленность Западной Германии за три года сократилась едва ли не наполовину, а с ней и потребление газа и нефти… Так что остановка импорта энергоносителей из СССР оказалась неприятной, болезненной, но совсем не смертельной.
А в ответ ЕС своей директивой закрыл границы на востоке, отменив лицензии авиаперевозчиков, закрыв воздушные линии, запретив своим гражданам ездить в страны СЭВ. Фактически развернув «железный занавес» в обратную сторону. Выглядело это странно и пугающе, но в целом, если посмотреть на ситуацию как бы сверху, полностью укладывалось в логику событий. Правительства западноевропейских стран боялись коммунистов больше, чем собственных правых, и предпочли договориться как-то со вторыми, лишь бы не потерять место у кормушки. А народ… А что народ, кого когда вообще интересовало его мнение и его благополучие.
— Но порядок они сумели навести, надо отдать немцам должное, идеальный. Разве что в ногу не маршируют, — продолжая рассматривать улицы западногерманской столицы, протянул генерал. — Чистенько, никаких тебе, опять же, «смуглых» лиц, вообще ни одного, считай.
«Не то что у нас», — явно читалась невысказанная «гэбистом» мысль. Европейцы проблему нелегальной миграции решили самым радикальным образом. Кто готов работать по 12 часов за миску похлебки, тот работает, остальные отправляются на производство удобрений. В качестве сырья, в смысле. Казалось бы, еще пять лет назад о таком и помыслить никто не мог: права человека, там, демократия, прочие финтифлюшки. Но когда встал выбор, кто сегодня ест — немцы или приезжие, — выбор оказался сделан просто мгновенно. В отличие от того же СССР, где при всем прагматизме подхода — в советской стране просто так кормить миллионы приезжих тоже никто не торопился, — до массового геноцида страна все же не опустилась.
— А все равно чувствуется тревога, — не согласился с начальником адъютант. — Народ на улицах вон весь с постными лицами шастает, никто не улыбается особо. Поди пройдись по Москве — совсем другие ощущения от людей.
— Это да.
