ничего удивительного в том, что слово было сказано — начали призывать к объединению всех «исторических каталонских земель», включая Валенсию, Балеарские острова, Андорру и, да, юг Франции, Париж и вовсе расценил это как прямую угрозу.
При этом реакция каталонцев с севера Перенейских гор была двойственна. С одной стороны, вроде бы никто не закричал о желании отделиться от Франции и присоединиться к новообразованному непризнанному никем образованию, но на низовом уровне ощущалась поддержка «братьев». Повсюду вывешивались флаги, люди выходили на митинги в поддержку Барселоны, все строго мирно и без намека на собственный сепаратизм, однако даже так это очень нервировало Париж. Французы спешно начали перебрасывать силы на юг, полицию, войска, а 14 ноября, за десять дней до референдума Франция просто закрыла границу со своей стороны. Учитывая, что со стороны Испании Каталония тоже была окружена, плюс на море действовал испанский флот, традиционно лояльно настроенный к центру и сепаратизм окраин не поддерживавший, можно было уже говорить о полной блокаде мятежного региона.
Референдум 24 ноября прошел фактически в состоянии осады. Официальная власть в Мадриде, набив шишки один раз, эскалировать события не торопилась, используя армию не для «решительного штурма», а для вялого удушения. Мадрид перебросил танки к административным границам Каталонии и начал методично устанавливать контроль — возвращать контроль, по мнению испанских властей, — над своей территорией. Поселок за поселком, перекресток за перекрестоком. Лезть в двухмиллионную агломерацию Барселоны нахрапом там больше не решались, но вот «покусывать за пятки», демонстрируя неспособность властей Каталонии полноценно защищаться — это вполне.
Надо отметить, что сам референдум прошел достаточно скандально. Участки открылись не везде, куда-то не завезли бюллетени, где-то участки просто разгромили противники сецессии, где-то не было света, где-то с подсчетом голосов вылезли проблемы. При этом явка все равно была приличной и 78% пришедших при этом проголосовали «за» независимость.
Буквально на следующий день Пужоль провозгласил независимость Каталонии, объявил о формировании временного правительства, формировании национальных вооруженных сил, банковской и налоговой системы.
Опять же нужно понимать, что далеко не все в Каталонии были рады таким изменениям. Немало в этом регионе жило переселенцев из других частей страны, которые не имели собственности и просто временно работали на местных предприятиях. После олимпиады 1992 года мир открыл для себя Барселону как привлекательный для отдыха и жизни город и с этого времени сюда началась заметная миграция как из других регионов Испании, так и из-за границы. Эти люди — голосовать-то на референдуме могли только жители с местной регистрацией, — фактически стали иностранцами и потихоньку потянулись «на выход». Не в восторге были представители крупного бизнеса, который терял налаженные связи и большой «общий рынок». Тем более, что с вопросом о принятии в ЕС еще бабушка на двое сказала, как сложится, а вот блокада экономическая — энергетическая и топливная — началась уже здесь и сейчас.
И мог бы этот прецедент стать ярким, но коротким эпизодом европейской истории: при прочих равных Мадрид очевидно рано или поздно додавил бы Барселону, откусывая у нее кусочек за кусоком, пока не осталось бы под контролем Пужоля только два-три крупных города, штурм которых мог бы привести к большой крови, но тут — исключительно после запроса местных властей — вмешались мы.
На срочном собрании ОВД было решено начать «гуманитарную миссию для недопущения геноцида», с практической точки зрения — направить военно-морские силы ОВД к берегам Каталонии для охраны торговых судов, идущих в порты Таррагоны и Барселоны.
Это был настоящий удар под дых, Мадрид тут же отозвал своего посла из Москвы — что забавно, разрывать отношения со всеми странами СЭВ там не решились — испанские политики заявили о недопустимости поддержки сепаратизма. Ха-ха три раза, уж кто бы говорил. Срочно прошли заседания военных штабов ЕС и — что забавно, учитывая, что Испания туда так и не вступила — НАТО.
И, что самое удивительное, — им удалось договориться. Не европейцам с американцами, тут противоречия были слишком сильны, но вот странам ЕС между собой — неожиданно да. Как уже упоминалось, в крупнейших странах Европы к этому моменту к власти пришли правые радикалы, Италия, ФРГ, Франция. В Великобритании развал государства фактически уничтожил Лейбористскую партию, которая на досрочных выборах — после потери депутатов от Шотландии и Ирландии Парламент в любом случае пришлось пересобирать заново — смогла набрать всего 8% голосов и провела в палату Общин жалких 4 депутатов. Вместо нее статус второй силы — вернее первой в данном случае — заняла Британская Национальная Партия, зашедшая в законодательный орган под лозунгами жесткого антикоммунизма, граничащего с фашизмом. Дания, Нидерланды, Норвегия, только Португалия, находящаяся на периферии ЕС и в меньшей степени участвующая в общих делах — плюс там еще позиции левых были традиционно сильны — сдвинулась не «вправо», а «влево», но голос Лиссабона в одиночку мало на что мог повлиять…
Короче говоря, все это привело к формированию определенного консенсуса.
— Что они сделали⁈
— Еще не сделали, но, видимо, решение уже принято, раз об этом объявлено в СМИ, — в декабре 1997 года я был с рабочим визитом в Западном Берлине, много общался с местными, давал интервью и вообще активно светил лицом и поэтому немного выпал из контекста, так сказать… Поэтому новость стала для меня по-настоящему неожиданной. Впрочем, судя по обескураженному лицу Лаврова, для него это тоже был сюрприз.
— Бред! Не верю. Хотя…
Европейцы на уровне союза решили запретить коммунистические партии, как угрожающие стабильности и вообще самому существованию организации и входящих в нее стран.
— А что португальцы? — В этой стране после последних выборов у власти была коалиция коммунистов, социалистов и зеленых, очевидно, там идею их запретить не могли воспринять с большим восторгом.
— Уже звонили из Лиссабона. Там все в растерянности, с одной стороны, выходить из состава ЕС они не готовы, с другой — самораспускаться под давлением фашистов — тоже.
— Шикарно, — я только покачал головой, наблюдая, как грузовик с манипулятором грузит секцию демонтируемой берлинской стены. — Нужно сохранить часть секций, как символ объединения Берлина и вообще победы коммунизма над капитализмом. Хорошие будут «памятники».
— А что, пожалуй, — кивнула сопровождающая меня от германского Политбюро и назначенная после падения стены руководителем объединённого Берлина Ангела Меркель. Женщина была восходящей звездой немецкой политики и сейчас имела статус кандидата в Политбюро ГДР. Учитывая её молодость, близкие отношения с генсеом Кренцем и четкую ориентацию на СССР, уже сейчас Меркель называли потенциальным
