и перевезти Авиву к себе.
Вот эта мысль мне нравилась.
Совершенно безумная.
Но, чёрт возьми, до чего же соблазнительная.
Я припарковался, вышел из машины, обошёл её и открыл перед Авивой пассажирскую дверь.
Джуда, Леви и Айзек теснились на заднем сиденье.
— Фельдман, да ты совсем под каблуком у своей киски, — подколол Джуда.
Я даже не удостоил его ответом.
Авива настороженно смотрела на меня. На ней было старенькое серое шерстяное пальто. Она подошла ближе, и я помог ей забраться во внедорожник.
Ей нужно новое пальто.
Зимы в Нью-Йорке суровые.
А вдруг у неё вообще нет ничего теплее?
Завтра же куплю ей новое. Нет, сразу десять.
Она больше никогда не почувствует даже малейшего холода, если я...
— Тебе необязательно было открывать мне дверь, — заметила она.
Я пожал плечами, слегка смутившись того, куда успели завести меня собственные мысли.
— Мне хотелось.
Мне вообще многого хотелось.
Но для большей части моих желаний нам нужно было остаться наедине.
Тревога снова тугим узлом стянула внутренности.
Меня не покидало ощущение, что сегодня всё непременно пойдёт по пизде.
Может, пропустить этот чёртов ужин?
Остаться дома?
Может...
Но именно мне предстояло произнести вступительную речь, а затем представить тренера.
Я не был трусом. И уж точно не собирался становиться человеком, на которого нельзя положиться.
Всё будет нормально.
Более того, Авива сама убедится, что тренеру можно доверять, и наконец оставит эту бессмысленную затею добиться справедливости для брата, который на самом деле ни в какой справедливости не нуждался.
Эта мысль немного меня успокоила.
Я закрыл за Авивой дверь, обошёл машину и сел за руль. Октябрьский вечер выдался холодным, поэтому я сразу прибавил отопление и выехал с парковки.
И тут меня охватил внезапный порыв.
Продолжая вести машину одной рукой, другой я отыскал ладонь Авивы и крепко сжал её, не давая вырваться.
Если всё пойдёт по-моему, она больше никогда меня не отпустит.
Начало ужина прошло как в тумане.
Ко мне один за другим подходили выпускники, желая пожать руку и сфотографироваться.
Я включил своего лучшего Джека «Хет-трик» Фельдмана: обаятельного, весёлого, слегка самоуверенного и в то же время немного смущённого всеобщим вниманием.
Они были в восторге.
Всё это время Авива стояла рядом. Почти не разговаривала и не сводила с меня глаз.
Ей было не по себе.
Возможно, она даже злилась.
Мне хотелось её успокоить, но времени катастрофически не хватало.
Наконец мы заняли свои места за столом, и начали подавать ужин.
Одну руку я положил Авиве на бедро, а другой отправлял в рот кусочки суховатой курицы, смеясь над шутками друзей.
— Ты вообще свою речь репетировал? — спросил Леви.
Джуда покачал головой, накалывая на вилку спаржу.
— Джеку репетиции ни к чему. Он всё чувствует вот здесь, — насмешливо произнёс он, постучав себя по груди.
И тут со сцены прозвучало моё имя.
Я убрал руку с бедра Авивы, поднялся, поправил галстук и направился к трибуне.
Тренер сидел за столом справа от сцены. Прежде чем я поднялся на сцену, он подмигнул мне и одними губами произнёс:
«Горжусь тобой».
Я встал за трибуну и окинул взглядом зал, полный состоятельных выпускников, влиятельных преподавателей и сотрудников университета.
Авива сидела в одном конце зала.
Тренер в другом.
А я оказался между ними.
Словно меня разрывали надвое.
Я тут же отогнал эту мысль.
Мне нужно было произнести речь.
Я прочистил горло.
— Многие из вас этого не знают, но Джошуа Дженсен спас мне жизнь. И полностью её изменил. Если бы не он, меня сегодня здесь не было бы. Он заметил меня, когда я был ещё совсем пацаном. Разглядел во мне талант и терпеливо, шаг за шагом помог превратить его во что-то настоящее. Но для меня он всегда был гораздо больше, чем просто наставник и тренер. Он стал мне настоящим другом, братом, даже отцом. И не только мне, но и каждому из нас в команде.
Я опустил взгляд.
Тренер улыбался.
По всему залу мои товарищи по команде согласно кивали.
А Авива ковыряла вилкой салат.
Она даже не смотрела на меня.
В горле встал ком.
Я снова прокашлялся и продолжил:
— Он всегда был рядом. Мы могли поговорить с ним о личных вещах, которые, казалось бы, вообще не должны касаться тренера...
Я осёкся.
Мой взгляд по-прежнему был прикован к Авиве.
И вдруг собственные слова заставили меня задуматься.
А должен ли хоккейный тренер настолько глубоко вмешиваться в личную жизнь своих игроков?
—...Ему всегда можно написать. Днём или ночью...
А не переходил ли он когда-нибудь черту?
Почему он вообще был настолько доступен для нас?
— Он всегда готов дать совет или похвалить. Дверь его кабинета открыта для нас в любое время.
Я рассмеялся, хотя внезапно перестал находить в этом что-либо забавное.
— Даже не сосчитать, сколько раз кто-нибудь из нас проводил время в его кабинете за закрытой дверью, а потом выходил оттуда с новыми силами и снова отправлялся на лёд...
Ашер тоже оставался с ним в кабинете за запертой дверью?
Какого, блядь, хрена?
На шее выступил пот.
Следом под мышками.
Потом по спине потекли холодные струйки.
На мгновение мне стало трудно дышать.
Зал поплыл перед глазами, пока из всей этой размытой массы лиц я не смог различить лишь два.
Обеспокоенное лицо тренера.
И Авиву, которая теперь неотрывно смотрела на меня.
Нет.
Я не развалюсь прямо здесь.
На сцене.
Перед всеми этими людьми.
Я на секунду закрыл глаза.
По залу прокатился приглушённый гул голосов.
Я заставил себя заговорить снова.
Громче.
Увереннее.
— Команда сильна настолько, насколько силён её самый слабый игрок. И тренер всегда, всегда заботился о том, чтобы каждый из нас становился сильнее. Последние два сезона мне выпала честь быть капитаном нашей команды, и я могу с уверенностью сказать, насколько сильны, смелы и преданы своему делу мои товарищи. Хоккей значит для нас всё. Но друг для друга мы значим ещё больше.
Я сделал паузу.
— Преданность. Решимость. Доверие. Верность. Именно на этом держится по-настоящему сильная хоккейная команда.
Я посмотрел на Авиву.
— И любые крепкие отношения.
Наши взгляды встретились.
— Я горжусь тем, что являюсь капитаном этой команды. Команды, объединённой преданностью, решимостью, доверием и верностью. И ничего этого у меня не было бы без тренера Джошуа Дженсена. Спасибо.
Люди поднялись со своих мест и зааплодировали.
Авива тоже.
Когда она смотрела на меня, в её глазах блестели слёзы.
И в её взгляде не было осуждения.
Я видел гордость.
Одобрение.
А потом рядом появился
