выплаты. Всё шло к тому, что правительство социалистов падёт и к власти в Мадриде придут очередные правые радикалы.
Здесь же нужно вспомнить Корсику. Сепаратистов на этом острове мы активно поддерживали уже давно, их бойцы проходили тренировки на Ближнем Востоке, шли поставки оружия, печатных материалов, так что теоретически и здесь можно было бы активизировать трек на обретение суверенитета. Проблема заключалась только в том, что сама идея независимой Корсики в реальности никогда даже за 50% поддержки на самом острове не добирала. Скорее речь шла о широкой автономии и самоуправлении, чем о полном отделении от Парижа. В том числе и потому, что регион был насквозь дотационным, это вам не Шотландия и не Каталония, корсиканцы сказать, что они кормят Париж, точно никак не могли.
Ну и администрация Ширака, надо признать, на этом направлении сработала оперативно и адекватно. На Корсику опять же были переброшены дополнительные полицейские силы и одновременно начата в публичном поле дискуссия о возможной автономии острова. Париж как бы говорил: «Мы не против лёгкой федерализации, но давайте сначала обсудим, как это всё будет работать». Манёвр достаточно примитивный, но в данном случае он сработал. Во всяком случае, здесь и сейчас островитяне на всякие политические авантюры не решились.
Зато решились во Фландрии.
Бельгия… Это вообще всегда было странным территориальным образованием. Её «слепили из того, что было» не по национальному признаку, а чтобы ослабить Францию после поражения Наполеона. На самом деле главный вопрос тут даже не в том, почему в этой стране существовал тренд на сепаратизм, а почему она не развалилась на Валлонию и Фландрию раньше.
И опять же не нужно думать, что процесс этот был одномоментный. Нет, центробежные тенденции были в этой части Европы почти всегда, богатая Фландрия вынуждена была дотировать бедную и депрессивную Валлонию, при этом французский язык очень долгое время вообще был главным в этой паре, создавая совсем странный перекос.
Голоса о том, что нужно перестать кормить бедный юг, который разговаривает на другом языке и вообще раздражает, начали раздаваться с самого начала кризиса. Можно даже сказать, что бельгийский процесс не был следствием каталонского или шотландского, он скорее шёл параллельно.
На все проблемы Бельгии в промышленности, финансах, энергетике, коммунальной сфере ещё и наложился перманентный политический кризис. Тут нужно понимать, что политическое поле маленькой, в общем-то, Бельгии было всегда очень сильно фрагментировано. На последних выборах в парламент, которые состоялись весной 1995 года, ещё до того, как кризис плотно ударил по Европе, сразу 12 партий сумели провести своих представителей в нижнюю палату, причём сразу 5 партий имели примерно равное — от 19 до 27 голосов — представительство. Естественно, коалициада на фоне кризиса затянулась на месяцы, сформировать реально действующее правительство, когда всё вокруг рушится, было практически невозможно, каждый политик одним глазом смотрел на происходящее с рынками и не желал брать на себя ответственность в такой момент. Потому что если правительство продержится пару месяцев, а потом будут снова перевыборы, то ведь можно остаться крайним и резко потерять свой электорат, который перебежит к тому, кто говорит более красивые вещи.
Что это означало на практике? Парализованное правительство, премьер-министр с приставкой «и. о.», депутаты, которые в конце концов просто «забили» и перестали собираться на заседания, предпочитая решать собственные проблемы на местах.
А проблемы на местах имелись. Собственно, тихий саботаж перечисления налогов в центр фламандцы начали ещё зимой 1996–1997 годов под предлогом того, что у них на месте нужны ресурсы для обеспечения нормального существования экспортной части промышленности. При этом веерные отключения на севере в среднем длились 6–8 часов в день, а на юге уже тогда 10–12 часов, то есть как бы валлонцам отказывали в том, что они тоже имеют право на достойное существование в общем государстве.
Всю весну и лето 1997 года в Брюсселе шла тихая война за фонды. Брюссель пытался сохранить за собой контроль над потоками товаров, получить возможность больше влиять на поступающие через северные порты и из Нидерландов — эта страна в середине 1990-х всё ещё была нетто-экспортёром газа с месторождения Гронинген — но фламандцы потихоньку на местах перебирали рычаги управления в свои руки.
А когда «бахнула» Каталония, о том, что нужен «развод», заговорили уже не только радикалы, но и умеренные. В парламенте Фландрии уже открыто ставят на голосование вопрос о независимости, и только проблема Брюсселя не позволяет фламандским националистам разрубить гордиев узел. Дело в том, что столица Бельгии со всех сторон была окружена Фландрией, при этом сам город — он же ко всему прочему был ещё и главным административным центром Европейского Союза — оставался преимущественно франкоговорящим.
То есть, с одной стороны, фламандцы хотели бы оставить Брюссель себе, но так, чтобы франкоговорящее население там резко перешло всё вместе на нидерландский. При этом и тупо отказаться от Брюсселя в качестве столицы было сложно, опять же по причине её анклавного положения.
В итоге, так и не сумев прийти ни к какому решению — там ещё Франция с ФРГ пытались давить на бельгийцев в плане недопущения развала, но было уже откровенно поздно, — лидер партии фламандских националистов 27 февраля 1998 года Карел Диллен объявил в парламенте Фландрии о проведении референдума в регионе о создании независимого государства со столицей в Антверпене. И сразу о проведении выборов в новый парламент Фландрии, что как бы само по себе намекало, какого результата от референдума ждёт новоявленное национальное правительство.
Отдельным ироничным с исторической точки зрения моментом тут было то, что Фламандский блок очень долго стоял не только на сепаратистских, но и на антииммигрантских позициях, за что считался маргинальной «нерукопожатной» силой, вокруг которой был введён «санитарный кордон». Вот только времена поменялись, борьба с миграцией и мигрантами в Европе вот уже полтора года стала едва ли не главным трендом, именно на приезжих, как водится в таких случаях, кивали политики, отвечая на вопрос, чего же ж всё так плохо всем живётся, и получается, что фламандские националисты неожиданно для себя оказались в самом центре политического тренда.
Короче говоря, развал Бельгии случился как-то тихо, мирно и практически буднично. Без бряцания оружием, без взаимных угроз и всего того, что обычно сопровождает подобные ситуации. Просто 3 мая 1998 года в Антверпене была провозглашена независимость республики Фландрия, при этом Валлония ничего не провозглашала и осталась фактически «Бельгией» со столицей в Брюсселе. Впрочем, понятное дело, что существовать в условиях полного окружения чужой территорией столица не может, там
