пробовал свои силы в руководстве театральными труппами и управлении репертуарными театрами в небольших городах, был изгнан из Вены, но теперь вернулся и устроился в небольшой театр «Ауф дер Виден» на окраине города. На самом деле театр представлял собой шаткую деревянную постройку, и существовал он на ничтожные деньги, пользуясь покровительством простых людей. Шиканедер имел довольно способную труппу, актеры которой отличались разносторонностью и умением заставить говорить о себе, чего им не хватало в драматургии и музыкальности. Для своих спектаклей Шиканедер выбрал то, что, по его мнению, помогло бы собрать денежки с публики, – пьесы или немецкий зингшпиль. Временами он добивался успеха, и считалось, что он умеет делать деньги, которые он никогда не использовал для оплаты своих обязательств. Но именно на этот раз ему давно перестало везти.
Эмануэль Шиканедер. Гравюра второй пол. XVIII в.
Шиканедер вышел из самых низов. То был крупный мужчина с грубым лицом и черными бровями, с резкими скулами и подбородком, торчавшим над засаленным воротом, с большим бесформенным носом и толстыми губами. У него был низкий, сочный голос, в своих постановках он исполнял басовые партии и при этом был хорошим комиком. Живя своим умом, он научился читать и писать достаточно хорошо, чтобы воровать и переделывать немецкие пьесы. Однако у него хватало вкуса, чтобы ставить драмы Шекспира, Лессинга и Шиллера, а позже стать настолько респектабельным, чтобы заказать самому Бетховену такую достойную оперу, как «Фиделио». Если натура Шиканедера и не соответствовала его невысокой репутации, несомненно всё же то, что он часто посещал венские таверны и бордели; и если его актеры и не вели себя так плохо, как о них судачили, они не были кристально чисты в своих привычках, а их импресарио появлялся в Вене, словно великий маршал во главе войска бражников. Этот человек пришел в один прекрасный весенний день к Вольфгангу (их связывало только случайное знакомство в прошлом) с неожиданным предложением, чтобы Моцарт тотчас же написал для его труппы оперу, а иначе этот самый театр «Ауф дер Виден» придется закрыть. Вольфганг отнекивался. Он понятия не имел, какого рода искусство нравилось публике Шиканедера. И, наконец, как быть с либретто?
Но у Шиканедера была на уме одна история, и он был не прочь написать либретто сам. А что касается музыки – Вольфганг мог, как он писал, «до определенного момента полагаться на вкус знатоков и свою собственную славу, а заодно и принимать во внимание тот класс людей, которые не являются ценителями хорошей музыки. Я позабочусь, чтобы стихи были короткими, а декорации – красивыми».
Вольфганг задумался. Шиканедер – масон, и это единственная причина, почему он чувствовал себя обязанным ему помогать. Помимо того, в этой затее может быть какая-то денежная выгода – кто знает? И, наконец, это была бы немецкая опера, что-то совершенно новое для избалованной венской публики с ее пристрастием к итальянским фейерверкам. В его душевном состоянии этот замысел показался Вольфгангу неотразимым, ибо давал ему шанс реализовать самое заветное музыкальное устремление – создать истинно немецкую оперу. И он дал согласие. Но, поскольку Шиканедер находился на грани полного разорения и денег для аванса у него не было, Вольфганг согласился, что тот заплатит любую небольшую сумму, какую пожелает, за оригинальную партитуру при условии, что все копии будут принадлежать Вольфгангу. Если опера будет иметь успех, он станет продавать копии тем театрам, которые попросят, и таким образом получит свою компенсацию. Наверное, было бы лишним добавить, что в итоге Шиканедер уплатил Вольфгангу лишь 100 дукатов, оставил партитуру у себя вместе со всеми копиями и годами делал деньги на успехе «Волшебной флейты», в то время как Констанция разбиралась с кредиторами.
Далее встал вопрос о сюжете. Шиканедер хотел волшебную оперу, фантазию или аллегорию с магической атмосферой и – о чудо чудное! – с крепкой моралью, для восприятия которой публика, по его мнению, уже созрела. Он уже раздобыл сюжет для пьесы в сборнике сказочных историй поэта Виланда[60] и почти закончил свою транскрипцию текста, как тут, к его ужасу, опера под названием «Каспар-фаготист, или Волшебная цитра» была поставлена театром в Леопольдштадте, злейшим конкурентом. Пьеса, конечно же, была из того же источника, что и либретто Шиканедера. И все-таки они наметили персонажей для своей собственной истории и с помощью удивительного поэта Людвига Гизеке спокойно поменяли добрых на злых, а злых – на добрых. Так Царица Ночи, первоначально добрый ангел, превратилась в жрицу темной магии, а Зарастро, ранее задуманный как злобный волшебник, обернулся благородным жрецом богини Исиды. Это, в свою очередь, навело соавторов на мысль, которую они тут же осуществили: египетские мистерии в честь Исиды должны были воплощать ритуалы их собственного ордена франкмасонов.
Затем Шиканедер, который был скорее хорошим драматургом, чем поэтом, принялся размышлять над характеристиками прочих персонажей, которые придали бы им большую привлекательность в глазах публики. Принц Тамино, который идет искать пленённую принцессу Памину, должен был олицетворять высший духовный идеал супружеской любви. В противовес (и в подкрепление) этой идее комический птицелов Папагено должен был воплощать простые радости теплой физической привязанности. У каждого из двух мистических персонажей еще была свита их прислужников – великолепная возможность для хоровой музыки, в которой Вольфганг не знал себе равных. Поскольку нельзя было допустить, чтобы все зло в сюжете концентрировалось в образе одной женщины, был введен злой мавр Моностатос со своей долей злокозненных дел, и, вместе с менее значительными персонажами, список действующих лиц был полон.
«Волшебная флейта» (К. 620) полна смехотворных нелепостей. Наивная комбинация морали и магии в ней, смесь масонства и волшебства, аллегорий и нескладных стишков способны вызвать смех. Но это театр. Когда в первом акте поднимается занавес, абсурд исчезает, и необоримая драматическая сила возносится со сцены, чтобы завладеть слушателями. Вольфганг знал, как, в сущности, это было наивно. «Если мы потерпим фиаско, я ничего уже не смогу поделать, ибо я никогда в жизни не писал волшебных опер». То, что у него в итоге получилось, – это первая истинно немецкая музыкальная драма. Он забыл о жалкой поэзии Шиканедера, о невнятном сюжете и неуклюжем нагромождении сцен. Он забыл обо всем, за исключением того, что это вызов в сфере идеалов: возможность выразить в драматической музыке, единственной её разновидности, которая, по его мнению, должна была выражать факт, всю его безграничную преданность.
Немецкое начало расцветает в этом сочинении с ошеломляющей убедительностью. Все исконные переживания немецкой души высказываются в смелых и благородных
