к опрятности с элементами щегольства. Он не так много прожил, чтобы научиться вводить свои вкусы в строгие рамки.
Безусловно, наибольший интерес представляют его библиотека и собрание авторских рукописей. Последнее сохранилось кипами, включая грандиозные партитуры, что-то полностью, что-то фрагментарно; масса вещей, которые остались неопубликованными. Констанция впоследствии продала большую часть André, музыкальному издателю из Оффенбаха, хотя у самого Вольфганга тот отказался приобрести ноты, как и ссужать деньгами во время их пребывания во Франкфурте на коронации. Вольфганг оставил сорок шесть книг. Среди них – поэтические сборники, которые он часто читал в поисках текстов для песен; пьесы и драматические произведения; технические и теоретические труды по музыке; три тома биографической литературы; книги о путешествиях; периодика и альманахи; разное, как например, трактат Джона Киркби «The capacity and extent of the human understanding» («Способность и пределы человеческого понимания»); и ряд памфлетов о борьбе с некоторыми распространенными пороками того времени, такие, как католическое доминирование, реакционизм и практика кастрации для создания мужских сопрано. Далее, Моцарт сохранил все свои школьные учебники, включая «Rechenkunst und Algebra» («Искусство математики и алгебра»), который он так любил. Почти все его книги были на немецком, но в дополнение к английской философии были несколько французских и итальянских работ и – естественно – Библия на латыни. Разумеется, в доме у композитора были изданные ноты его друзей, а также композиторов, которых он почитал в качестве высочайших образцов, – Баха, Глюка и Гайдна.
Когда Вольфганг вернулся из Франкфурта и поселился в новом (последнем в его жизни) доме, он сел и задумался о своем положении. Он не винил себя в своих финансовых затруднениях, но он понимал, что прошли месяцы, с тех пор как он написал что-то, чем можно гордиться или что позволило ему заработать. Если первое требовало поддержки покровителей, то второе заставляло сосредоточить все свои силы на дешевой танцевальной музыке. Очень хорошо. Он плотно сжал бледные губы. Он будет делать любую работу, какую только сумеет найти, – ему все равно. Деньги сейчас важнее всего. Если бы он только мог избавиться от назойливых кредиторов, от тошноты, которая охватывала его всякий раз, когда раздавался стук в дверь, он мог бы собраться и настроиться на создание чего-то большого, выпади ему такая возможность. Первым произведением, созданным в этом новом для него состоянии решимости, был струнный ре-мажорный квинтет (К. 593), заказанный неизвестным патроном для салонного вечера. Вещь пошла легко, и Вольфганг воодушевился, почувствовав, что огонь, возможно, не совсем погас и вдохновение еще не совсем его покинуло.
Затем, в конце декабря, перст необходимости указует Вольфгангу на новый вид композиции – «Адажио и Аллегро фа минор для механического органа» (К. 594). Позже появятся «Анданте фа-мажор для малого механического органа» (K. 616) и «Фантазия фа минор для механического органа» (К. 608). Эти произведения сочинены для музыкальных игрушек, которые олицетворяли изысканный, звенящий вкус XVIII века для многих умов. Музыкальные шкатулки со знакомым вращающимся металлическим цилиндром, ощетинившимся торчащими зубчиками, были на пике моды в Вене – а значит лучшие из них могли играть хорошую музыку, самую лучшую, какая только может быть, к примеру, музыку самого капельмейстера Моцарта! Но даже и это не было столь преступным растранжириванием его гения, как работа, которую он выполнял в первые два месяца 1791 года, – циклы танцев со скоростью один танец каждые 4–5 дней. Для карнавальных балов в Редутензале и для частных вечеринок он сочинил невероятное количество менуэтов, контрдансов, «немецких» танцев и лендлеров (деревенские танцы). За них сравнительно хорошо платили, так что за два года он смог позволить себе справляться с текущими расходами. Оплатить свои долги он не мог. Множество танцев были красноречивым откровением. В них много красивых мелодий, рассыпанных среди поспешной халтуры, которых достаточно, чтобы снабдить Вольфганга материалом для всей той серьезной музыки, которую он еще мог написать.
Чудесное возрождение творческих сил Вольфганга в последний год его жизни – это один из непостижимых поворотов безжалостной судьбы. Ни разум его, ни душевные силы не были укреплены или освежены. Если пламя горело яростно и влекло его вверх, к невиданным достижениям, его бедное тело увядало, мозг слабел, его нежная природная простота, словно осознав себя растраченной понапрасну в грубом мире, съеживалась и угасала. Он пришел к не высказанному словами выводу, что его идеалы и установки дали ему немного, а его талант – и того меньше. Кошмар двух последних лет оставил рубцы и шрамы, на которые он не мог смотреть без ужаса и отвращения. Страдала и Констанция. Привыкая ко все увеличивающимся разлукам, она не делала усилий, чтобы их избежать, что в какой-то мере успокоило бы его, но это и разделяло их – по причине меньшей необходимости. Она уже не дышала на ладан, как прежде, чтобы во что бы то ни стало ехать на лечение и отдых в Баден, впрочем, легкая слабость служила достаточным поводом для поездок туда. Скорее всего, однако, была причина более существенная: некий офицер, расквартированный в Бадене, который теперь казался весьма правдоподобной причиной для ее затянувшихся поездок на курорт. Технически все это было не страшнее, чем некоторые выходки Вольфганга, но, будучи взвешенным на весах его нужды и его преданности, а также неимоверных долгов, которые он взвалил на себя ради нее, это было бесчеловечно жестоко. Констанция не могла противостоять своей природе, не могла ничего поделать с тем, что она была легкомысленной и равнодушной матерью, никогда не переживающей из-за того, как мало она заботится о детях. Но всё же трудно извинить натуру столь мелкую, ум столь поверхностный, а так же то, что она видела в Моцарте примерно то же, что и ее сестра, которая назвала его «маленьким человечком». Тем не менее она оставалась такой же женой ему, как и в ранние дни. Она никогда не держала его в жесткой собственнической хватке и была далека от уравновешивающего влияния, но, тем не менее, ее физическое присутствие в доме имело для него значение, и оно ослабевало, когда её не было там. Вольфганг никогда не мог предсказать, когда очередная волна катастрофы настигнет его. С полным духом отречения – «завтра мы умрем» – он хватался за любую перспективу, сулившую развлечение или, лучше сказать, забвение.
XIX
1791
Еще в прошлом году Вольфганг как-то встретил старого приятеля – Эмануэля Шиканедера, странствующего импресарио, с которым познакомился десятью годами раньше в Зальцбурге. С тех пор у Шиканедера складывалась невероятная карьера с многочисленными скандалами, судебными тяжбами. Он
