Видите ли, мой дорогой господин, в стране, где все посредственные и подлые музыканты сколотили громадные состояния, ваш сын никак не сможет преуспеть. Я даю вам это правдивое изложение истины не для того, чтобы огорчать вас, но лишь затем, чтобы вы могли решать, каков будет ваш наилучший курс действий. Очень жаль, что смерть баварского курфюрста помешала вашему сыну вернуться в Мангейм».
Жаль, наверное. Однако те чудные мангеймские дни минули безвозвратно. Карл Теодор целиком и полностью перебрался в Мюнхен в сопровождении двора, а с ним и Веберы. Мангейм не давал Вольфгангу возможности уехать из Парижа. Вольфганг понимал это очень хорошо, однако сердце его было настроено на Мангейм, город казался ему волшебным – там все всегда были счастливы. Он вернется в Мангейм, напрасно, а между тем – воспоминание о черных глазах под красным капором, о несмелых горячих юных руках, дрожащих губах… Но, с другой стороны, Алоизия переехала в Мюнхен. Значит, он должен ехать в Мюнхен. Смятение чувств не разрешалось каким-то безмерным желанием остаться в Париже, который он ненавидел, но где он, по крайней мере, был избавлен от неусыпного диктата Леопольда. Он привел Гримма в растерянность своими смутными планами. Он почти что свел с ума отца своими путаными письмами, излагая все детали проблемы в одном абзаце и тут же противореча себе в другом. Одной только Алоизии он мог писать со всей прямотой.
«Carissima amica[22], надеюсь, ты здорова! Пожалуйста, береги себя, ибо доброе здравие – это наше самое драгоценное достояние. Я чувствую себя вполне хорошо, не переживая в настоящий момент никаких особенных испытаний, но душа моя не имеет мира и покоя. Иначе и быть не может, до тех пор пока я не получил утешения, зная, что твой талант признан в той мере, как он того заслуживает. Но величайшее счастье и глубочайший покой не будут со мной до того дня, когда я буду иметь несказанную радость видеть тебя снова – и от всего сердца смогу тебя обнять! О как я тоскую и молюсь об этом, и больше ни о чем другом! Мое единственное утешение и прибежище – это тоска по тебе, прошу тебя, пиши мне. Ты даже не можешь себе представить, какую радость мне оставляют твои письма! Прошу тебя писать мне всякий раз, как ты увидишь господина Маршана, и дай мне, пожалуйста, краткий отчет о твоих занятиях, мне так сильно хочется, чтобы ты их продолжала. Basta! – ты знаешь, что всё, что касается тебя, имеет для меня жизненное значение! Мое самое сердечное “прости” – тебе, дорогой друг! Я так отчаянно тоскую о письме от тебя – о, прошу, не заставляй меня ждать и томиться понапрасну. В страстной надежде получить вскоре твой ответ, целую твои руки и обнимаю тебя от всей глубины моего сердца, я сейчас и всегда останусь твоим искренним и преданным,
W.A.M.»
Но к своему искреннему и преданному другу Алоизия теперь была очень холодна. Никаких писем от нее за все время пребывания в Париже не было, в лучшем случае там было всего несколько заветных маленьких страничек. Затем поступила новость о ее назначении в Мюнхенскую оперу с окладом в одну тысячу флоринов. Вместе с жалованием Фриолина это давало Веберам доход в 1600 флоринов в год, что делало любые поползновения Вольфганга в отношении их смехотворными. Он уже видел, как неоперившиеся надежды исчезают словно дым. Инстинкт должен был ему подсказать, что так будет всегда. И, может быть, его нерешительность рассеялась бы окончательно, если бы он не закрыл глаза на очевидный вывод, который следовало бы сделать из этого внезапного финансового благополучия Алоизии. Большие гонорары не выплачивались семнадцатилетним начинающим сопрано только за их голос. Военный министр граф Хадик сделался «покровителем» Алоизии. Либо Вольфганг ничего не знал об этом (поскольку Фридолин приложил все усилия, чтобы скрыть эту новость), либо Вольфганг отказывался смотреть правде в глаза. Он объяснял ее успех влиянием Каннабиха. Если бы он принимал правду или знал о ней, его жизнь тотчас бы стала проще.
Алоизия Вебер. Портрет конца 1770 х гг.
Тем временем доведенный до отчаяния отец наконец внял письму Гримма и оставил всякую надежду на парижскую карьеру Вольфганга. Он обратился к собственному патрону, архиепископу Иерониму, с тактичным напоминанием о выдающемся мастерстве своего сына и, к некоторому своему удивлению, получил предложение. Об этом он с воодушевлением сообщил Вольфгангу. При жаловании в 500 флоринов Вольфганг должен будет стать ассистентом капельмейстера. «Мы будем получать, таким образом, тысячу флоринов в год… Всё зависит теперь от того, веришь ли ты, что я еще в полной мере обладаю своими умственными качествами, и думаешь ли ты, что я служил твоим важнейшим интересам, – и хочешь ли ты видеть меня живым или мертвым! …Архиепископ объявляет, что он даст тебе отпуск, чтобы путешествовать, куда ты захочешь, с целью написания опер; он сказал, оправдывая свой отказ дать нам отпуск в прошлом году, что он не мог смириться, чтобы люди странствовали по стране нищими! В Зальцбурге ты будешь на полпути к Мюнхену, Вене и Италии. Тебе будет легче получить заказ на оперу в Мюнхене, нежели получить туда назначение, поскольку там можно найти много немецких композиторов? А сколько?»
Леопольд выполнил часть своей искуснейшей работы. Он создал великолепный хрустальный замок, где поселились две самые сокровенные мечты Вольфганга – Алоизия и он сам, сочинитель опер. «Здесь ты найдешь достаточно развлечений, ибо, когда не нужно считать каждый крейцер, многое становится возможным… все балы в Ратуше… мюнхенская театральная компания, можно оставаться здесь на целую зиму… наша игра в квойты каждое воскресенье… общество…» Он придал этому сооружению видимость правдоподобия, опираясь, как на фундамент, на желание Карла Теодора основать немецкую оперу в Мюнхене, городе, расположенном недалеко от Зальцбурга.
Вольфганг не мог отделаться от очарования этого заявления: что «принц и весь королевский двор очарованы мадемуазель Вебер и абсолютно намерены слушать её; я буду лучше заботиться о них, если они последуют моему совету. Ты должен замолвить здесь о ней слово, поскольку есть еще другая певица, необходимая для оперных постановок». С этим volte face (поворотом на 180 градусов) отец надеялся обеспечить возвращение своего сбитого с толку сына, был даже готов намекнуть, что будет делить свое жилище с Вольфгангом и Алоизией, если они поженятся. Вот это была действительно новость.
Но блистательные планы отца вскоре пошли прахом; разве Алоизия не начала блистательную карьеру
