и не дала отставку Вольфгангу? Таким образом, весь круг горестных размышлений и нерешительности вновь стал вращаться. Куда ему идти? К кому мчаться? Он содрогался при мысли о Зальцбурге. И вообще он эмоционально выдохся. Его разум стал туманным и неуверенным, таким он никогда не был, но Вольфганг этого не понимал. Прошло уже пять недель, а он все еще квартировал у Гримма, дожидаясь только, когда ему заплатят за пять фортепианных сонат, которые были у гравера, и среди них – надрывная, трагическая юношеская ля минор (К. 310).
Гримм и мадам д'Эпине не скрывали, что им надоели вздохи Вольфганга и его осунувшееся лицо. Мадам поместила его в Krankenzimmer[23], куда они переводили каждого заболевшего домочадца, и в этой тесной конуре без какого бы то ни было медицинского наблюдения, даже без комода, чтобы хранить одежду и рукописи, он сидел и пристально глядел на голые стены, и сражался в мыслях со своими невзгодами. Его французские должники и не думали с ним расплачиваться; и Легро, и де Гин задолжали ему деньги, из-за которых он ежедневно вынужден был околачиваться у них на пороге, а сам он был должен Гримму и при этом не мог позволить себе опоздать с расчетом ни на минуту.
Его чувствительность восставала в нем в жалком вызове: «Месье Гримм годится, чтобы помочь детям, но не взрослым людям… Только не надо воображать, что этот человек тот же, каким был раньше. Если бы не мадам д'Эпине, меня бы в этом доме не было. И он не должен бы гордиться своим гостеприимством, ибо я мог бы остановиться в любом из четырех домов… он не в курсе, что не останься я здесь, то я ушел бы в менее примитивный и глупый дом… где человеку благодетельствуют без того, чтобы постоянно его упрекать за это! …Я лишь сожалею, что не могу остаться здесь и показать ему, что я в нем не нуждаюсь и что я могу справляться не хуже, чем его дорогой Пиччини, хотя я всего лишь немец!» Едкая ссылка на Пиччини послужила, конечно же, комментарием к знаменитой войне Глюка с Пиччини, в которой участвовал весь Париж. Чувства разгорались с такой силой, что все остальные композиторы, включая Моцарта, игнорировались. И, прекрасно понимая, насколько тривиальным всё это было на самом деле, он с горечью переживал художественную несправедливость.
Луиза д'Эпине. Художник Жан-Этьен Лиотар. Около 1759 г.
Он заказал себе традиционный траурный костюм во французском стиле: красный сюртук с черными пуговицами и лентами из крепа. Однажды в конце сентября, после полудня, он обременял салон мадам д'Эпине своим мрачным видом, и тут Гримм, вернувшийся из деловой поездки, вошел твердой поступью, бросив взгляд на свою любовницу. Она поймала его взгляд. Расставляя чайные чашки, вопросительно подняла брови. Гримм поджал губы, едва заметно кивнул и повернулся, нахмурившись, к Вольфгангу, который рассеянно листал в углу какие-то ноты. Гримм одернул жилет и поправил шпагу. Затем откашлялся и подошел к Вольфгангу. Мадам обратилась к кружку остроумцев, ждавших своей чашки чая. Тончайшие умы Парижа не догадались, что она внимательно вслушивалась в каждое слово, сказанное в углу. Грим поклонился, и Вольфганг, всегда следивший за своими манерами, вежливо ответил поклоном.
– Желаю доброго дня господину барону, – пробормотал он.
– И вам доброго дня, – ответствовал Гримм. – Вы наверняка выходили на улицу, чтобы подышать свежим воздухом?
– Да, – сказал Вольфганг, – я выходил… В особняк де Гина.
– Ага, – сказал Гримм, поднимая брови, – и вы видели господина герцога?
– Нет, – коротко ответил Вольфганг. – Я видел его дворецкого. Господин герцог в отъезде.
– А что дворецкий?
– Он не выдал мне деньги, которые господин герцог мне должен.
– Жаль, – вздохнул Гримм, – очень жаль. Я начинаю бояться, что господин герцог не понимает всю неизбежность вашего отъезда из Парижа.
Вольфганг уставился на него.
– Моего отъезда? Неизбежность?
– Разумеется. Ваш отец ждет вас в Зальцбурге, не так ли?
– Мой отец в самом деле ждет меня – после того как завершу свои дела здесь и всюду. Но я не обсуждал еще дату отъезда.
– Вот как! – воскликнул Гримм. – Но зачем вам утруждать себя этими досадными пустяками? Я предвидел ваши нужды, сын мой, учтя пожелания, выраженные вашим дорогим отцом.
Вольфганг неловко повел плечами.
– Мой отец не назначал мне дату отъезда, насколько мне известно.
– Но вы ошибаетесь, мой дорогой! Ваш отец просил меня облегчить для вас эту сложную задачу, и, уверяю вас, мне это было совсем не трудно, отнюдь, – он протестующим жестом поднял свою белую руку, – совсем небольшие хлопоты, дорогой мой мальчик, при том, как я занят…
Вольфганг насупился.
– Боюсь, я не понимаю вас, господин барон.
– Но это так просто, – возразил Гримм, разводя руками и улыбаясь. – Сущая ерунда! Смотрите! – и, пошарив в глубоком квадратном кармане, он вынул оттуда бумаги с официальными штампами и печатями. – Вот! – объявил он веселым голосом. – Ваш билет в Страсбург на скорый дилижанс, а вот ваши ….
– Билет? На дилижанс? В Страсбург?
– Конечно, милейший! Для меня было честью, разумеется, оказать вам столь небольшую услугу. Всё устроено, вам осталось лишь…
– Заплатить за всё? – воскликнул Вольфганг. – А как же деньги?
Гримм с улыбкой положил руки на плечи Вольфганга.
– Ничего! Вообще ничего! За всё уплачено – сущие пустяки!
– Но вы не можете заплатить за мой билет, – пролепетал Вольфганг – Я не могу позволить вам взять на себя…
– Ничего, ничего! – воскликнул Гримм. – Для меня это удовольствие – оказать небольшую любезность моему доброму другу, вашему дорогому отцу.
Вольфганг какое-то время безмолвствовал. Гримм взял щепотку табаку, отряхнул кафтан, щелкнул кончиками пальцев с зажатым билетом.
– Дилижанс, – произнес наконец Вольфганг. – Он уходит…
– Это экспресс, дорогой Вольфганг, – Гримм весело продолжал настаивать. – Самый быстрый, лучший направлением в Страсбург. Через пять дней вы там, и не успеете оглянуться, как вы уже в объятьях своего дорогого отца!
Вольфганг вновь промолчал. Он плотно сжал рот и судорожно сглотнул. Потом спросил:
– Этот дилижанс, господин барон, когда он отправляется?
– А, – Гримм ответил радостно, – это самая лучшая новость. Он отправляется на следующей неделе, Вольфганг, в следующее воскресенье. Только подумайте, как скоро закончатся скорби вашего дорогого отца!
– На следующей неделе! – воскликнул в ужасе Вольфганг. – В воскресенье? Но, месье Гримм, это невозможно! Я не буду готов. Мои сонаты! Мой концерт! Мне не заплатили. Я не сделал редактуру. Я не могу ехать на следующей неделе, месье, – сказал он, отступая и кланяясь. – Я благодарю вас от всего сердца, но вынужден отклонить ваше столь любезное
