Вольтер умер, как пес, как зверь». Он завершил послание выражением спокойной веры, которая вела его, верующего католика, через это и многие другие испытания: «…
подчинимся же непоколебимо Божественной Воле, полностью убежденные, что это будет нам во благо, ибо Он все делает к лучшему».
Было уже два часа, и прошло много ночей с тех пор, как он спал. Он начал писать письмо аббату Буллингеру из Зальцбурга, сообщая о смерти матери, а затем добавил: «Позвольте мне попросить вас оказать нам одну дружескую услугу, приготовив моего бедного отца к этой печальной новости! Я написал ему с этой почтой. Но сказал только, что она очень больна… Сделайте, что хотите, используйте любые средства – только освободите мое сознание, чтобы я мог не опасаться второго удара!» Закончив, он запечатал оба письма и отложил в сторону, чтобы отправить почтой в то же утро. Потом задул огарок свечи и вернулся к телу, чтобы оставаться рядом.
VIII
1778
Странно Судьба зажигает свой огонь в очаге! Только она осмелилась бы вложить безупречные музыкальные инструменты, интуитивное знание мастера в руки юноши, которому предстояло жить, впервые за свои двадцать два года, целую одну неделю без родительского присмотра. В свои двадцать два Вольфганг еще ни разу не был предоставлен самому себе. Он равно не был свободен в свои десять лет, играя на клавесине, под стук пальца отца, отбивавшего такт, и в пору своей первой влюбленности, когда отец его строго отчитывал в письмах. С ним обращались как с ребенком, и он воспринимал это обращение с покорностью, которую с изумлением воспринимают все, кто посвятил себя изучению его музыки.
Ибо музыка Вольфганга была технически зрелой почти с самого начала. Никакие изменения в «качестве жизни», что в XVIII веке, что в XX, не могли бы существенно улучшить чудесную ткань «хаффнеровской» серенады для оркестра ре мажор (К. 250), и в частности её второй части, Andante. Отнюдь не мастерство звука и формы позволило самонадеянным критикам охарактеризовать композитора как легкомысленного менуэтиста, а качество эмоции; качество, источник которого заключен в указующем папином персте, а не в голове Вольфганга; а потому он не может быть правильно понят без пристального изучения его жизни. Леопольд сделал сына безупречным музыкантом, выпустил его в мир искушенным ребенком. Но, строго говоря, Леопольд так и не отпустил его, ибо и через три года после парижской трагедии Вольфганг продолжал подчиняться отцу, оставаясь в каком-то искусственном отражении своих мальчишеских эмоций. Ему тогда оставалось всего десять лет на самостоятельное существование как музыканта и полноправного разумного мужчины. К финалу он так и не дорос до уровня своих дарований. Десяти лет оказалось недостаточно.
А тем временем вмешательство Судьбы оказалось и суровым, и простым среди реалий Парижа. Прежде всего, он нуждался в деньгах. Причем срочно! Он, никогда не понимавший, что такое смерть, должен был найти деньги на лекарства, на неумелого немецкого доктора, на сиделку. На (о, как содрогнулась его душа!) на покупку савана, на мессу и похороны. Он побрел к Гримму и взял взаймы ничтожно малую сумму. Денег не хватило, ему пришлось вернуться и попросить еще. Необходимо было спешить. Жара и грязь в городе требовали, чтобы мать похоронили сразу. Но как хоронить своих мертвых в чужом городе?
– Ах, господин Хайна, – стенал он, пристально глядя воспаленными глазами на добросердечного друга. – Что здесь делают для отпевания и погребения?..
Вольфганг глотал слова, задыхаясь от рыданий. И Хайна неловко пытался его успокоить.
Смерть матери не принесла ему немедленного ощущения свободы. Напротив, он нежно хранил ее образ в сердце и в результате потери стремился прежде всего укрепить узы, связывающие его с отцом. Вскоре после похорон он сел за письмо, где написал отцу и Наннерли всю правду во всех подробностях, много раз моля их найти утешение и помнить, «насколько счастливее она сейчас, чем мы, что я бы желал в настоящий момент отправиться в путь вслед за нею». С этим настроением он встретил непосредственные события трагедии, проявив редкое самообладание. Смерть матери произошла по воле Бога, и, как истинный католик, он нашел убежище в покорности, смирении и послушании. Воистину мудрыми были умы, которые предписывали для возлюбленных душ молитвенное делание, за которым должно было последовать разумное внимание к жизненным обязанностям!
Так или иначе, всё было кончено. Гримм понял, что расстроенный юноша не должен оставаться в нищенской комнатушке, где он пережил весь этот ужас, и сказал об этом мадам д'Эпине.
– Что ж, пусть перебирается к нам, – сказала она. – Он недолго пробудет в Париже, не так ли?
Гримм поблагодарил её. Разумеется, мальчик не останется надолго, он должен отбыть к своему отцу, чем скорей, тем лучше.
Итак, Вольфганг, растерянный и неспособный действовать по плану, очутился в доме на Шоссе д'Антен, смиряясь с новым рассмотрением все той же старой проблемы: что ему надлежит делать? Как насчет должности? Где он сможет найти покровителя? Гримм (для Вольфганга это не было неожиданностью, поскольку он чувствовал, как нарастает нежелание барона продолжать спонсировать такого нескладного протеже), намекал, что ему не на что далее рассчитывать в Париже. Леопольд несколько раз писал до этого Гримму – длинные смиренные письма, переполненные чрезмерными изъявлениями благодарности, с ненужными подробными восхвалениями талантов Вольфганга. Гримм и не сомневался в талантах Вольфганга, поэтому многословие отцовских писем выводило его из себя. И у него действительно возникло совершенно определенное убеждение, что этому юноше место где угодно, но только не в Париже – если ему вообще где-нибудь было место. Гримм отвечал Леопольду:
«Он слишком искренен, недостаточно активен, слишком подвержен иллюзиям, слишком мало осведомлен в средствах достижения успеха. Здесь, чтобы преуспеть, нужно быть ловким, предприимчивым и дерзким; ради его благополучия я бы хотел, чтобы у него было вполовину меньше таланта и вдвое больше качеств, которые я здесь перечислил, и тогда я бы меньше беспокоился за него. Короче говоря, здесь перед ним открыты только две дороги. Одна – давать уроки игры на клавире, но при этом всегда помнить, что ученики предполагают в учителе шарлатана… Сомневаюсь, чтобы его сердце позволило ему носиться по всем четырем сторонам Парижа… И это поприще не устроит его самого, поскольку будет мешать его сочинительству, то есть тому, чем он предпочел бы заниматься более, чем всем остальным. Он бы вполне себя обеспечил, разве что большая часть французской публики его не знает; здесь все уже разошлось по признанным именам. Так что… вашему сыну будет чрезвычайно сложно добиться успеха…
