спросила я. – Не уверена, что способна победить меня без своих суеверных ритуалов?
Эмилия рассмеялась. Шутка вышла глупая, но ничего лучше в голову не пришло.
– Кто знает, Твай! Может быть, в этих суевериях что-то есть, – сказала Анна.
– Анна! И ты туда же?
– Многие в них верят. Должна же быть какая-то причина. – Она коротко глянула на меня и опустила глаза. – Ты ведь тоже любишь причины.
Вот тут она меня поймала.
– Готова? – спросила Эмилия.
Я сделала глубокий вдох и кивнула.
По свистку Анны мы обе рванули вперед, проводя мячи сначала в одну сторону, потом в другую через лабиринт из конусов. Когда на последнем повороте подошвы моих бутс вонзились в траву, мячик приклеился к моей клюшке, как репей к штанам. Я прошла поворот раньше Эмилии и устремилась к финишу.
Но, едва оказавшись на финишной прямой, я почувствовала резкую боль в висках. Уверенная, что сумею справиться с небольшой неприятностью, я не сводила глаз с мяча. Однако, когда я пересекла линию финиша и щелкнул секундомер, Анна показала не на меня.
– Эмилия победила с небольшим отрывом, – сказала Анна. – Эм, у тебя шестнадцать целых две десятых секунды. Твай, ты отстала всего на четверть секунды!
– Это мое лучшее время! – с восторгом завопила Эмилия.
Я запустила мяч через поле – просто так, без всякой цели. Анна выхватила у меня клюшку и потрусила за мячиком.
– Ты отлично справилась, – проворчала я.
– Спасибо! – кивнула Эмилия.
– Берегись! – Анна встала в позицию игрока в гольф и ударила по мячу, запустив его в нашу сторону. Изо всех сил. Эмилия приподняла брови:
– Напомни-ка мне, почему ты не хочешь играть в хоккей?
Анна пожала плечами:
– Не мое. Я не против поболеть, но спорт меня нервирует.
– Я думала, тебя мальчики нервируют? – поддразнила Эмилия.
– Ну… да. И мальчики тоже.
Эмилия принялась крутить свою клюшку, как жезл, но та постоянно била ее по бедру, тогда она оперлась на клюшку, как на трость.
– Ита-а-а-ак…
– Пойду водички наберу, – перебила я.
– Потому что не хочешь говорить про мальчиков, – заявила Эмилия.
– Потому что я всю воду выпила! – съязвила я.
Когда я направилась к школе, Эмилия закричала вслед:
– Ты не можешь вечно избегать этой темы!
– Ну это мы еще посмотрим! – крикнула я в ответ.
Честно говоря, про мальчиков болтать совсем не хотелось. А неутихающая боль в глазах заставляла щуриться. Поэтому прежде всего мне нужна была вода – и тень.
Когда я наполнила бутылку, мое внимание привлек яркий плакат, обрамленный лентами и огоньками. Вверху витиеватыми буквами было написано «Встреча выпускников там, где твое сердце». Я невольно вспомнила разговор с Эллиотом.
Он ведь сказал «Я хотел спросить…» – но что он собирался сказать потом? О чем хотел спросить? Может, он собирался пригласить меня на праздник?
Вода хлынула через край, прямо мне на руку. Я проглотила ругательство, вытерла мокрую бутылку об шорты и закрутила крышку.
Подходя к хоккейному полю, я замедлила шаг. Эмилия и Анна шептались, прижавшись друг к другу под деревом. Сначала я подумала, что они боятся, будто кто-то может их подслушать, но потом поняла, что вокруг никого не было. Похоже, подруги кого-то обсуждали. У меня сердце упало, и я застыла на месте, отчаянно мечтая стать невидимкой. Анна кивнула, глаза у нее были грустные. Она обхватила себя рукой и пожевывала прядь своих светлых волос. Эмилия выглядела более оживленной, но и она, казалось, вот-вот заплачет. Она трясла головой и пожимала плечами. Опустила глаза в землю, как будто… признавая поражение?
Внезапно я почувствовала себя нелепо. Стою тут и думаю, будто все вертится вокруг меня, тогда как, возможно, ко мне это никакого отношения не имеет. Что-то явно стряслось – причем что-то очень серьезное. Но что? Кому-то из них позвонили? Что-то случилось с родителями?
У меня все внутри оборвалось. Кто-то пострадал?
Сердце заколотилось, по шее и лицу поползли красные пятна. Я запаниковала и бросилась бежать.
– Эй! – окликнула я. – У вас все…
Подруги окаменели. Потом повернулись ко мне, но сначала переглянулись.
И этот взгляд я никогда не забуду.
Глава 24. Изломы надежды
Под ногами шуршали опавшие листья. Я шла по лесной тропинке, вспоминая каждую деталь. Взгляд, которым обменялись подруги – с отвисшими челюстями и широко раскрытыми глазами. Как они нелепо заикались, отрицая, что говорили обо мне. Смехотворное оправдание, будто бы они обсуждали задание по английскому.
Сплошная ложь. Каждое слово.
Они на меня разозлились? Я что-то такое сделала или сказала, из-за чего они обиделись? Я их как-то подвела? Эмилия рассердилась на мою шутку о суевериях, когда мы тренировались? Анна ведь заметила, что в этих суевериях, возможно, что-то есть… неужели они обе в них верят? И считают, будто это я дурочка, раз не верю?
Я закрыла глаза и зажала пальцами переносицу, как делал папа, когда нервничал. Чем больше я об этом думала, тем больше сходила с ума. Ну конечно же, мама Эмилии не может читать мои мысли. И, честно говоря, я не верила в ее способность предсказывать будущее.
А верила ли в это сама Эмилия? И если Эмилия верила, то… могла ли она убедить и Анну тоже?
Нет. Не может быть. Кроме того, подруги вовсе не выглядели сердитыми. Вид у них был печальный. Но если они были расстроены, то разве не признались бы в этом? Я ведь разговаривала с ними, когда мне было грустно из-за мамы. Я доверяла им свои чувства.
Но я всем нутром чуяла, что подруги от меня что-то скрывают. Но почему?
Ерунда какая-то.
Я шла по извилистой тропинке, погруженная в размышления, когда мое внимание привлек низкий звук, похожий на барабанную дробь. Я остановилась и наклонила голову, медленно поворачиваясь в поисках источника звука. От громких, звонких посвистываний птиц захватило дух. Мой взгляд метался от дерева к дереву и наконец остановился на коряге футах в шести[17] от меня. На ней, посередине ствола, сидела самая красивая птица, какую мне доводилось видеть, – хохлатый дятел. И он смотрел прямо на меня.
По размеру он был больше кегли для боулинга, с белыми полосками на шее и голове, украшенной красным хохолком, и с такими же красными усиками возле клюва. Я затаила дыхание, боясь все испортить. В этот момент мы были вместе. Я, невысокая веснушчатая непоседа, и этот величественный символ… чего? Я опять забыла. Мама любила этих птичек, и даже мама Эмилии часто говорила про их духовный символизм. Я
