мучения, она неоднократно проявляла свой веселый нрав, счастливую беспечность и неприязнь к ссорам, что делало ее подходящей женщиной для Вольфганга. Будь она неуступчивой, рассудительной и нетерпимой домохозяйкой, он в ужасе бежал бы от нее.
Но, каковы бы ни были недостатки супруги, бесспорный факт, что его музыка сделала крутой порот к бессмертию в тот самый период его жизни, когда он женился на Констанции. Причем она не имела ни малейшего дара вдохновлять. Вольфганг никогда не видел в ней богиню, она была Штанци-Марини, Штанерль, liebstes Herzensweibchen – воплощение самых милых его сердцу ласковых имен. Он нежно любил её без романтического пыла. Не оставил законченных произведений, написанных в её честь. В их отношениях не было почти ничего возвышенного. Они были супругами и партнерами. Вольфганг не испытывал идеалистических чувств ни к одному мужчине или женщине; идеализм как таковой, в его современном смысле, ни разу не коснулся Моцарта, пока он не стал масоном. После 1785 года, когда он вступил в братство, он предался пылкой мистической любви к человечеству, воздерживаясь, однако, от подобных чувств к отдельным его представителям. В этом проявляется глубокое влияние музыки. Что касается Констанции… На ее груди можно было найти утешение, ее девичий смех служил противоядием от ссор и тревог, бушевавших вокруг него с самого детства. Жена придавала ему чувство собственной важности – хотя бы как главе их небольшого дома. Она помогала держать дом открытым для людей. Она по-настоящему ценила музыку (хотя так и не поняла всего величия Моцарта), проявляя особое пристрастие к фугам, которые доставляли ему огромное наслаждение. И хотя ни он, ни Констанция не были озарены надмирным сиянием неземной любви, их согревали взаимная страсть и по-немецки простая взаимная привязанность, о коей иногда ведутся пересуды в изменчивом и ненадежном обществе, каким правил император Иосиф II в Вене.
Вольфганг женился на гребне очередной волны веры в себя. Разумеется, он был уверен, что в состоянии содержать жену. «“Похищение…”» пошло так хорошо, что через два дня после венчания «снова давали мою оперу, и притом – по просьбе Глюка. Глюк сделал мне много комплиментов. Завтра я обедаю у него…»
Мысль о постоянной занятости занимала его целиком, тем более что Леопольд ее неизменно подогревал. Но, хотя император Иосиф сердечно привечал Вольфганга, часто с ним шутил и беседовал в продолжение предшествовавшего года, но он ничего не делалось ради окончательного признания композитора. Вольфганг еще не успел осознать, до каких пределов император мог бы довести эту политику. «Господа венцы, не должны думать, что я рожден на свет для одной только Вены! Никакому монарху на свете не служу с большей охотой, чем императору – но выклянчивать себе службу я не намерен. Я считаю себя в состоянии сделать честь любому двору. Если Германия, мое любимое отечество, которым я, как вы знаете, горжусь, не желает принять меня, то, ради Бога, пусть Франция (Вольфганг позволяет своему оптимизму сыграть злую шутку со своей памятью. – Примеч. авт.) или Англия станут одним умелым немцем богаче. И пусть это будет позором для немецкой нации. … Даже Глюк. Разве Германия сделала его великим?»
Вольфганг прав в отношении Глюка. Тот заработал репутацию в Париже и на склоне дней возвратился в Вену в лучах славы и благополучии, с жалованьем (отписанным ему Марией Терезией в 1774 году) в 2 тыс. флоринов на должности императорского камер-композитора. Очевидно, что этот человек должен был стать предметом соперничества между монаршими дворами, прежде чем Иосиф сделал для него нечто большее, нежели просто удостоил своей дружбы. «Графиня Тун, граф Зичи, барон ван Свитен и даже князь Кауниц [канцлер. – Примеч. авт.] очень недовольны императором, потому что он больше не ценит талантливых людей и отпускает их из своих земель. Последний сказал совсем недавно эрцгерцогу Максимилиану, когда речь зашла обо мне, что такие люди появляются только раз в сто лет… Вы представить себе не можете, до чего милостиво и любезно граф Кауниц обходился со мной, когда я был у него».
Поскольку у Вольфганга не было положения в обществе, сомнительно, чтобы он имел честь отобедать с князем Кауницем. Майкл Келли[33] в своих «Воспоминаниях» говорит, что манера князя потчевать гостей подтверждала репутацию «персонажа крайне эксцентричного, но считавшегося, тем не менее, великим государственным деятелем. Говорили, что он необычайно гордится тем, что устроил брак между Людовиком XVI и Марией Антуанеттой. Несколько месяцев в году он держал свой дом открытым для чужестранцев, при условии, что их ему представят послы соответствующих государств; стол у него был превосходным, и те, кто по праву знакомства намеревались отобедать у него, должны были всего лишь прислать записки со своими именами швейцару не позднее 10 часов утра. Со своей стороны, я недоумевал, как ему удавалось заполучить кого-либо в качестве гостя, настолько необычным был способ приема. Вставал он довольно поздно, взяв за правило до обеда прокатиться верхом в манеже, чего он никогда не начинал, прежде чем вся компания не соберется за обеденным столом. Погарцевав вдоволь столько, сколько считал нужным, он, не обременяя себя оправданиями, приступал далее к туалету…
Еще одной эксцентричной чертой князя во все времена было то, что в присутствии за столом дипломатов, иностранцев и дам высшего света он тут же, сразу после обеда, разместив перед собой на столе всякие принадлежности для чистки зубов – щетки, тазики и прочее, не стесняясь присутствующих, знакомил их со всем процессом ухода за своими зубами, и церемония эта длилась немало минут».
Вольфганг от подобного был избавлен. Его следующей идеей было получить должность учителя музыки при эрцгерцогине Елизавете. Это привело его к противостоянию с главным придворным композитором, Антонио Сальери[34], чьё ревнивое отношение ставило его во главе всех интриг, препятствовавших признанию Моцарта в Вене.
Антонио Сальери. Гравюра 1802 г.
Сальери, не будучи пианистом, готов был вырвать кусок хлеба изо рта Вольфганга, надеявшегося стать учителем, как позже – кусок хлеба с маслом у него же, как у оперного композитора. «Сальери не в состоянии преподать ей игру на клавире – он только-то и может, что пытаться вредить мне в этом деле, объединившись с кем-нибудь еще [с императором]! Вот это вполне возможно. Но в остальном – ведь император меня знает. Принцесса в прошлый раз, как мне кажется, с удовольствием занималась со мною». Была в этом вина Сальери или нет, только Вольфганг не заполучил принцессу в ученицы, но он продолжал давать уроки ученикам, которых
