мой темперамент, склонный более к спокойной домашней жизни, нежели к игрищам – я с юности никогда не имел привычки следить за своими вещами, такими, как белье, одежда и т. д. – не предполагает ничего более необходимого, кроме жены! Я уверяю вас, что если я частенько делаю ненужные траты, то только потому, что я ни за чем не слежу, и я целиком убежден, что если у меня будет жена, то (на те же доходы, которые я имею один) мы будем жить лучше, чем сейчас живу я. Какого обилия ненужных расходов можно будет избежать! Появится много новых расходов, это правда, но они ведь известны, их можно планировать заранее, одним слово, будет вестись упорядоченная жизнь. Холостой человек живет, по моему мнению, лишь наполовину. Такое уж у меня мнение, ничего не могу поделать – я хорошенько все обдумал и осмыслил всё это и неизбежно всё время так и думаю.
Итак, кто же – предмет моей любви? Не пугайтесь, пожалуйста, и этого, прошу вас! Неужто это кто-нибудь из семейства Вебер? – Да, это Веберша, но не Йозефа, не Зофи – это Констанция, средняя из сестер. Я ни в одном семействе не встречал такой разницы в характерах, как здесь. Старшая – ленивая, грубая, лживая особа и очень себе на уме. Лангиха – лживая особа с дурными помыслами и кокетка к тому же. Младшая – еще слишком юна, чтобы что-то собой представлять, она всего лишь доброе, хотя и чересчур легкомысленное создание. Сохрани её Господь от соблазнов! Средняя же, то есть моя добрая, милая Констанция – она святая мученица среди них, и, наверное, именно поэтому она – самая добросердечная, умелая, одним словом, самая лучшая среди них. Она заботится обо всем доме – но никак не может всем угодить! О любезный мой батюшка, я бы мог исписать много страниц, описывая вам все события, приключившиеся с нами обоими в этом доме! Но если вы захотите, я опишу вам их в следующем письме. Но, прежде чем я освобожу вас от своей досужей болтовни, я все же хочу ближе познакомить вас с характером моей милой Констанции! Она не безобразна, но и не красавица. Вся ее красота заключается в паре черных глаз, и она прекрасно сложена. В ней нет остроумия, но достаточно здравого житейского смысла, чтобы исполнять обязанности жены и матери. Она не склонна к транжирству, думать так – заблуждение. Наоборот, она привыкла плохо одеваться, ибо то немногое, что мать смогла дать своим детям, она давала двум остальным, но никогда – ей. Это правда, что она любит одеваться мило и чистенько, но не вызывающе. И большую часть того, что требуется женщине, она умеет изготовлять сама. И прическу себе каждый день она делает сама. Разбирается в домашнем хозяйстве, у нее лучшее на свете сердце – я люблю ее, и она любит меня всей душой! Скажите мне, могу ли я себе желать лучшей жены?
Еще я должен сказать вам, что тогда, когда я ушел со службы, никакой любви еще не было. Она родилась лишь благодаря её нежной заботе и уходу за мной, когда я жил у них в доме. Итак, я не желаю ничего более, кроме одного – получить лишь малую толику устойчивости в жизни (на что я, слава Богу, и сам взаправду надеюсь), поэтому я настоятельно прошу вас позволить мне спасти эту бедняжку и осчастливить меня вместе с нею – и осмелюсь сказать – сделать счастливыми всех нас».
Нет нужны говорить, что Леопольда это признание не сделало ничуть счастливее, и он был как никогда далек от мысли позволить сыну вступить в брак. После, к его вящему ужасу, до него дошли слухи о каком-то контракте, и в ответ на требование объясниться Вольфганг прислал еще одно длинное письмо. Он вынужден был подписать документ о том, что обязуется «в срок до 3 лет вступить в брак с мадемуазель Констанс Вебер; в случае же, если некие крайние обстоятельства заставят меня изменить мои намерения, то я обязан ежегодно выплачивать ей по 300 флоринов, ничего на свете я не подписывал с такой легкостью, ведь я знал, что до выплаты этих 300 флоринов дело никогда не дойдет, потому что я ее никогда не покину, а если меня постигнет такое несчастье, и намерения мои изменятся, то я был бы очень рад, что смог освободиться от своих обязательств с помощью 300 флоринов, и Констанция, насколько я знаю её, слишком горда, чтобы позволить продавать себя! Но что сделала эта небесной чистоты девица, когда он ушел? Она потребовала у матери документ и сказала мне: “Дорогой Вольфганг! Мне не нужно от вас письменного заверения”, – и порвала бумагу!»
Так продолжалось восемь беспокойных месяцев. Леопольд упорно не одобрял брак, а без согласия отца Вольфганг жениться не мог. Цецилия сильно нервничала по поводу исхода событий. Она начала открыто возмущаться и устраивать сцены. Констанция в отчаянии даже на месяц ушла из дома. Ее приютила баронесса Вальдштеттен, немолодая добрая дама с большим сердцем, но сомнительной репутацией. Чтобы вернуть дочь домой, Цецилия даже обращалась в полицию. Вольфганг, вне себя, страдал под грузом всеобщего неодобрения и недоброжелательства, тем не менее c удивительным постоянством продолжал выстраивать свою карьеру. «Каждый день в шесть утра приходит мой парикмахер и будит меня, к 7 часам я полностью одет. Потом до десяти утра я пишу. В 10 часов у меня урок у фрау фон Траттнер, а в одиннадцать часов – у графини Румбек, каждая платит мне за двенадцать уроков шесть дукатов… Если вы полагаете (как утверждал злобный Винтер), что меня ненавидят при дворе, среди высшей знати и состоятельных людей, то вам стоит только написать…» Длинный список влиятельных лиц. «Между прочим, хочу вам сообщить, что император в последний раз за обедом принялся восхвалять меня и среди прочих похвал произнес: “C'est un talent décidé! ”[29] – а позавчера я играл при дворе!»
Но главное было еще впереди. Вольфганг встретил несколько человек, занимающих важное место в музыкальном мире. Это были барон ван Свитен, граф Розенберг, придворный камергер, и Готлиб Штефани-младший, интендант Национального театра. Во время спектакля «Идоменей» у графини Тун в предварительном порядке обсуждался сюжет новой оперы. В ближайшее время Штефани обратится к Вольфгангу с официальным предложением написать немецкую оперу для немецкой труппы при Национальном театре. Штефани пришла в голову мысль воспользоваться либретто (автор – André) оперы, незадолго перед тем поставленной в Лейпциге. Подобный
