заплатил тоже он. Так что наша квартира сейчас по адресу: на Юденплац, в доме Бургов, № 244, в первом этаже». Если бы Вольфгангу удалось сохранить для себя такого квартирного хозяина, как Ветцлар, еще лет восемь, скольких передряг и унижений он мог бы избежать!
Все эти домашние хлопоты настолько его отвлекли, что за первые пять месяцев 1783 года он создал только пять небольших произведений, в том числе один из концертов для духовых инструментов, предназначенный Лейтгебу, три арии для Алоизии и одну арию для тенора Адамбергера. Но в июне он начал работать над вторым (ре минор) из шести квартетов, посвященных Гайдну (К. 421). Его всеобъемлюще нежные и трогательные эмоции можно понять наилучшим образом, представив себе Вольфганга, пробудившегося от безмятежного сна в половине второго в ночь на 17 июня. У Констанции начались первые схватки. Еще два с половиной часа он делал для нее все, что мог, но в четыре утра послал за Цецилией Вебер, которая спешно явилась и взяла все заботы о роженице на себя. Вольфгангу было велено послать за повитухой. Когда та пришла, ему больше было нечего делать. Теща не позволила ему топтаться возле постели. Он пробовал пересидеть в прихожей, но не смог вынести криков Констанции. В конце концов, занялся работой и устроился недалеко от постели Констанции, но так, насколько это возможно, чтобы не мешать занятым женщинам. И так, к завершению мук своей жены, он дописал надрывное Andante, пронзительные, всепоглощающие крещендо понятны любой женщине. Когда умолк последний стон, Констанция лежала белая, обессиленная, с закрытыми глазами, и тут он увидел что-то извивающееся, красное в руках Цецилии. Он отошел в сторону и написал менуэт и трио. Спонтанное трагическое ощущение ре-минорного квартета – одно из его странных предчувствий. За ним стоит мысль о той душевной боли, единым источником которой были его домашние трагедии.
Констанция была не лучше готова к материнству, чем в свое время к браку. «Надеюсь, что, раз уж сейчас с нею всё благополучно, то и первую неделю она перенесет хорошо. Боюсь, не было бы у нее грудницы! Ведь груди у нее довольно велики! Теперь у ребенка против моей воли, хотя я все-таки дал согласие, появилась кормилица! Моя жена, в состоянии она или нет, никогда не должна сама вскармливать свое дитя грудью, таково всегда было мое твердое убеждение! Однако чужое молоко мое дитя тоже не должно глотать! Я хочу вскормить его на воде, как вскармливали меня и мою сестру, но и акушерка, и моя теща, и многие другие здешние люди умоляют меня, чтобы я этого не делал по той причине, что здесь большинство детей, вскормленных на воде, умирают, ибо люди здесь не умеют этого делать. Это и заставило меня уступить, ибо я не хотел бы, чтобы меня потом упрекали».
Это голос XVIII столетия, чьи младенцы рождались и умирали как бы по воле случая. Констанция не могла нянчить своих детей, подобно простой крестьянке (возможно, к огромному для нее облегчению), а посему они должны вскармливаться впроголодь на воде, или же будут отданы на попечение кормилицы, что тоже само по себе рискованно, а может быть, и смертельно опасно.
Младенцу при крещении дали имя Раймунд Леопольд, хотя Вольфганг сообщил отцу за несколько недель до этого, что первенца, родится ли мальчик или девочка, назовут в его честь – Леопольдом или Леопольдиной. Но барон Ветцлар, бывший квартирный хозяин и «настоящий добрый друг… тут же явился сам и вызвался быть крестным отцом. Отказать ему я не мог… он, преисполненный радости, сказал: “А вот и наш Раймунд”, – и поцеловал ребенка… Мы ведь и назвали его все-таки Леопольдом». В начале августа ребенок угас, став жертвой одной из распространенных напастей века – недоедания, невежества, антисанитарии, болезней или, скорее, всего вместе взятого. Он стал первым в скорбном списке теней, прошедших через остаток жизни Вольфганга. Вскоре после этого молодые супруги занялись приготовлениями к давно обещанной поездке в Зальцбург. Они освободили квартиру, пристроили на хранение свои пожитки, упаковали в коробки багаж и уже садились в карету, когда перед ними возникла зловещая массивная фигура, и Вольфганг обнаружил, что он арестован буквально на подножке кареты за какой-то забытый долг в тридцать флоринов. Последовала сцена недоумения: Вольфганг, побелев, кусает губы, затем распрямляет плечи и начинает отстаивать свою честь. Он в отчаянии пытается объяснить, что его поездка жизненно необходимо и что у него нет ни одного лишнего крейцера, кроме как на дорожные расходы – вот, смотрите, мой кошелек! Наконец, поспешный обмен бумагами, лихорадочный поиск пера и чернил в доме, неохотно сдающийся ворчливый грубиян, договоренность слегка повременить с уплатой долга – и Вольфганг бросается на подушки сиденья, с белыми дрожащими губами, неслышно повторяя про себя потоки ругательств.
Майкл Келли. Художник Адель Романи. Между 1802 и 1814 гг.
Леопольд принял их без особой сердечности. Он в самом деле недолюбливал Костанцию. Наннерль, на которую так рассчитывал Вольфганг, подчиняясь отцу, была вежлива, но не более, и не проявляла теплоты. Констанция не принадлежала к породе победителей. Она не могла сообразить, как ей умилостивить семью мужа, хотя, возможно, ей было все равно. Три месяца прошли безрадостно. Вольфганг был сверхчувствителен, избыточно переживая демонстративное пренебрежение. Леопольд не отказался от преподавания, и в его доме жили несколько учеников, что добавляло ему раздражения, в котором он обвинял Вольфганга. Ведь если бы сын получил хорошее назначение, вместо женитьбы на пустоголовой женщине, тогда бы он, Леопольд, окончил свои дни в достатке, предавшись религиозным размышлениям? Никаких сомнений!
Зальцбург выглядел неприветливее, чем обычно. Из друзей детства ни один не обрадовался встрече, и, посещая их дома, Вольфганг находил их пошлыми и провинциальными, в отличие от полных веселья салонов Вены. Свободного времени оказалось слишком много, и он разыскал аббата Вареско, либреттиста, некогда написавшего либретто к «Идоменею», и приступил к работе над комической оперой «Каирский гусь», но вскоре она ему наскучила, и он отложил ее в сторону. Также он начал благодарственную мессу: то был его обет, данный перед женитьбой на Констанции. Он задумал грандиозную мессу си минор (К. 427) и принялся за работу над ней в январе еще в Вене, планируя ее с грандиозных размахом, но, как и всё, что он хотел посвятить Констанции, это творение не было закончено. На репетициях в Зальцбурге он посчитал необходимым заменить недостающие части другими, написанными ранее по другому случаю. Сама Констанция исполняла сольную партию сопрано. Как?
