ему рекомендовали влиятельные друзья. До женитьбы получаемая им плата за урок равнялась пяти английским шиллингам, и Вольфганг никогда ее особенно не повышал. Мало кто из его учеников-аристократов сделал себе имя в музыке. Они выбирали занятия с ним, чтобы греться в лучах его славы музыканта-виртуоза. Тем не менее одним из его знаменитых учеников стал бедняцкий сын Иоганн Гуммель. Вольфганг услышал его игру в 1785 году, когда тот был девятилетним мальчиком. Вольфганг взял его в свой дом и преподал несколько нерегулярных, но бесценных уроков. Он сделал для себя привычкой заставлять маленького Гуммеля играть свои новые сочинения, если ему хотелось их послушать, а самому играть было лень или некогда. Бывало, возвращаясь ночью с позднего приема, Вольфганг и Констанция находили мальчика спящим на двух стульях. Раздеваясь, Вольфганг находил чьи-то ноты, оставленные в его отсутствие.
– Штанци! Разбуди его и дай стакан вина, – зевая, говорил в таких случаях Вольфганг, когда мальчик наконец просыпался. – Вот, Ганс, вечером кто-то забыл ноты. Садись-ка и сыграй мне. Да смотри, как следует!
Ни один музыкант не проживет уроками, да Вольфганг и не рассчитывал на это. Ожидая приличного места, он погрузился в концертную деятельность, отнимавшую много времени, и в сочинительство. А значит, периоды выступлений на «пьянофорте» были отмечены обильным клавирным творчеством, поскольку к каждому выступлению он создавал новые сонаты и концерты. У него не было способов защитить себя от пиратства. Любой, кто завладел бы его партитурой, наверняка бы смог опубликовать и продать ноты, пусть не как собственное произведение, но в обход автора, не заплатив ему ни гроша. При таких условиях Вольфганг прикладывал массу усилий, чтобы уберечь свои рукописи от воровства. Выезжая с оркестрами на гастроли, он вынужден был везти с собой ноты для всего состава (полную партитуру для каждого музыканта), но сам пользовался лишь схематичным наброском клавира, «скелетом», столь лаконичным, что его никто бы не разобрал. Имея перед глазами несколько этих нот в басах и в верхнем голосе, он умел сыграть целиком весь концерт по памяти, хотя «…когда я играю, я всегда вкладываю в игру то, что приходит мне в голову». Сталкиваясь с трудностями из-за издателей и пиратов, он не шел на то, чтобы уступать свои произведения по сниженной цене. Баронесса Вальдштаттен передала ему некое предложение, на что он ответил: «Что касается моего концерта, который я играл в театре, то я не отдам его дешевле, чем за шесть дукатов». То, что ему нужны были все деньги, которые он мог достать, ясно из его дальнейших слов: «Относительно красивого красного фрака, воспоминания о котором жестоко ранит мое сердце, то я бы очень просил сказать мне честно, где его можно купить и почем, – ибо это я совершенно забыл, потому что принимал во внимание только его красоту, но не цену. Мне непременно нужен такой фрак достойный того, чтобы нашить на него те самые пуговицы, мечтами о которых я давно уж обременен! Я видал их однажды, когда подбирал себе пуговицы к одному платью на Кольмаркте, в пуговичной мастерской, Брандау, визави кафе Милано. Они из перламутра, а по краю идут какие-то белые камушки, а посредине – красивый желтый камень. Мне всегда хочется приобретать всё добротное, настоящее и красивое! Почему так получается, что те, кто не может этого себе позволить, все бы отдали, чтобы это иметь, а те, кто может себе это позволить, этого не делают? Ну что ж, я думаю, давно уж настало время положить конец моей мазне». Вольфганг завершил письмо фразой на английском языке, не скрывая своей гордости по этому поводу: «Целую Ваши руки и надеюсь видеть Вас в добром здравии во вторник…
Ваш покорнейший слуга, М.»
Он очень глубоко понимал, чем обязан баронессе, и пытался как-то рассчитаться с ней, обращаясь к отцу в Зальцбург с просьбой прислать деликатесы – например, знаменитые зальцбургские языки или шварцрейтер. Баронесса планировала уехать из Вены и выразила желание приобрести небольшой клавир, чтобы его можно было возить с собой; Вольфганг написал отцу, чтобы тот заказал инструмент у фортепианного мастера в Цвайбрюккене. Несмотря на все старания, долг перед баронессой не уменьшался. С детской наивностью Вольфганг написал в записке о том, что ему страстно захотелось приобрести; после в ответ он отправил «известное вам рондо, вкупе с двумя томиками комедий и небольшую книгу рассказов». Затем он сочиняет дрянные стишки о женщине, которая хочет пива, остроумно включая их в очередное письмо: «А теперь senza burle (без шуток. – ит.). Если бы Вы, Ваша милость, смогли прислать мне сегодня вечером бутыль пива, то оказали бы мне величайшую милость. Потому что моя жена – она – и у неё прихоти, вот только тянет её всё на пиво, причем на пиво, сваренное на аглицкий манер! Браво, моя маленькая жена! Я наконец-то вижу, что ты на что-то годишься! Моя жена, которая является ангелом-хранителем, и я, который являюсь образцом мужа, оба целуем тебе руки тысячу раз и всегда будем ваши Верные вассалы.
Моцарт великий, телом малый,
и Констанция, прекраснейшая и мудрейшая из всех жён».
Вскоре после этого легкомысленные молодожены переехали с одной съемной квартиры на другую, буквально в соседний дом, по адресу Kleinen Herbersteinchen Hause, Hohe Brücke, 412 (ныне – Випплингерштрассе, 17). Дом принадлежал барону фон Ветцлару, богатому еврею, покровителю музыкантов, его двери всегда были открыты для художников, и он постоянно водил с ними дружбу. Обосновавшись на новом месте, Моцарты почти тут же дали бал «у себя на квартире. Разумеется, все мужчины вносили по 2 гульдена. Мы начали вечером в 6 часов и закончили в 7 часов. Неужели веселье длилось всего час? Нет-нет. До 7 часов утра! Но вам невдомек, как у нас хватило для этого места? …Там у меня комната (1000 шагов в длину и один в ширину), спальня, потом – прихожая и большая красивая кухня. Потом там есть еще 2 большие красивые комнаты рядом с нами, которые пока пустуют, – их я и использовал для нашего домашнего бала. Барон Ветцлар с супругой тоже там были, а также баронесса Вальдштаттен, г-н фон Эдельбах, Гиловски der Windmacher (обманщик, болтун, пустомеля), молодой Штефани et uxor (с женой), Адамбергер с супругой, Ланге и Лангиха и т. п.». Карнавальный сезон, «и здесь, точно так же, как в Мюнхене и Зальцбурге, устраивают танцы. Так вот я бы очень хотел (но так, чтобы об этом ни одна душа не узнала), нарядиться Арлекином. Здесь ведь очень многие – впрочем,
