на ней, то на ком же еще он мог жениться? В обществе, жестко разделенном на касты по рождению и профессии, музыканты образовывали небольшую замкнутую группу. Их положение в обществе было выше, чем у ремесленников, но отнюдь не равно дворянам. Констанция и Вольфганг находились на одной ступени социальной лестницы. Ему трудно было найти слишком много девиц этого круга. К тому же – и это так естественно – она была самой желанной девушкой, напоминавшей ему Алоизию.
Некоторые злобные зальцбуржцы в Вене, зная, что молодой Моцарт живет в доме Цецилии, не могли удержаться, чтобы не сообщить в родной город о похождениях Вольфганга. Сперва в этих слухах было мало правды, но позже кое-что стало подтверждаться, ибо Вольфганг был не из тех, кого можно без оглядки допустить в общество живой, отзывчивой девицы. Совершенно очевидно, что молодые положили некий разумный предел своим амурным делам. Но бывали волнующие тайные часы в ее или его комнате, и Цецилия, вероятно, смотрела на это сквозь пальцы. По собственным его словам, Вольфганг был «слишком благороден, чтобы соблазнить невинную девушку». Наконец, сплетни дошли до отца, и он отправил сыну крайне оскорбительное письмо. Вольфгангу теперь уже стало ясно, что дальше так жить уже нельзя.
Он решает снять себе другую квартиру. «Всё из-за людских пересудов… Мне хотелось бы только знать, какую радость находят люди, болтая вот так безо всякой причины… Я живу в их доме – так, значит, я женюсь на дочери… Если когда-либо в жизни я вообще не помышлял о женитьбе, так это именно сейчас! …Бог дал мне мой талант не для того, чтобы я загубил его ради женщины и чтобы я влачил свою молодую жизнь в бездействии. Я только начинаю жить, и вот сам себе отравлю жизнь? Я, разумеется, ничего не имею против брака вообще, но для меня он был бы в данном случае злом». Письмо длинное, и половина его – в этом духе. Затем Вольфганг начинает рассуждать. Насколько всё это правда? В самом деле, надо ли ему жениться? Или еще можно подождать? Инстинкт подсказывает, что, пытаясь высказать то, что хотел бы услышать от него отец, он лжет самому себе. И нельзя отказываться от Констанции бесповоротно и навсегда… «Вместе с тем я не хочу сказать, что я неучтив с этой мадемуазель, уже отданной мне в жены злыми языками, и не разговариваю с нею – но я и не влюблен. Я дурачусь и шучу с нею, когда позволяет время (а это бывает лишь вечером, когда я ужинаю дома), – ничего более. Если бы мне пришлось жениться на всех, с кем я шутил, то у меня запросто могло бы оказаться двести жён!»
Бедный Вольфганг! Третий раз в жизни он увяз в противоречиях. Изо всех сил бодрился, прятался за бравадой, которая никого не могла обмануть. Истина заключалась в том, что он был в положении тысяч таких же бедных, восторженных юношей, стоящих на распутье и влюбленных в хорошеньких девушек. Конечно, он не хочет связывать себя женитьбой, теряя шансы на достойную карьеру. Но брак – это единственный способ найти себе подругу, это возможность освободиться от диктата старших родственников.
В общем-то, Вольфганг не съезжал от Цецилии до самого сентября, прожив в ее доме в общей сложности шесть месяцев. И, уже отделившись, он наконец понял, насколько Констанция ему дорога. Комнату он снял на улице Грабен, откуда ежедневно устремлялся на свет «Божьего Ока» – в дом любимой. Он нуждался в ее обществе, он чувствовал, что не может жить без нее, а еще и заниматься музыкой стало не так легко. Клавир пришлось взять напрокат. Некому было чинить его одежду. Он не мог теперь в течение дня питаться, когда хотелось есть. Было тоскливо, и, хотя он был постоянно занят с учениками, сочинял или находился на службе у своих патронов – аристократов, чувствовал он себя одиноко. Всё неотвязнее думал о домашнем уюте, о стабильности, о тишине и покое. Мысль о женитьбе теперь не страшила, напротив, она казалась ему приятной. В это время Цецилия Вебер начала действовать. Она не хотела упустить этот шанс. Причем она оказалась сообразительнее, чем это можно было предположить, судя по ее большому грубому лицу и вульгарным манерам. Она пошла к Иоганну фон Торварту, законному опекуну её дочерей, и поведала ему, что Вольфганг соблазнил Констанцию и теперь необходимо его заставить подписать письменное обязательство в интересах дочери.
Сплетни не давали Леопольду ни минуты покоя. За первыми шепотками последовали уже громкие разговоры. Недоброжелатель Вольфганга Петер Винтер сводил отца с ума своими разглагольствованиями. Леопольд бомбардировал Вольфганга многочисленными письмами с ужасающими обвинениями в адрес всех, кто был замешан в этой истории. Дальше Вольфганг уже не смог этого снести. Он сел и честно излил в письме к отцу все свои чувства – благородное заявление о намерениях.
«Любезный батюшка! Вы требуете от меня разъяснения тех слов, которые я приписал в конце моего последнего письма… Между тем мое стремление заключается в том, чтобы иметь здесь нечто сколь-нибудь определенное, – тогда и с помощью прочего неопределенного здесь можно прекрасно жить; и потом – жениться! Вас пугает эта мысль? Но я прошу вас, любимый мой дорогой батюшка, послушайте меня! Мне пришлось открыть вам мое намерение, так позвольте же открыть вам и причины, и притом причины очень веские. Природа говорит во мне так громко, как и в каждом другом человеке, да, наверное, даже громче, чем в ином большом, сильном плебее. Я ни в коем случае не могу жить так, как большинство нынешних молодых людей. Во-первых, я слишком привержен религии, во-вторых, слишком полон любви к ближнему, чтобы соблазнить невинную девицу; в-третьих, испытываю слишком много ужаса и омерзения, страха и боязни перед болезнями, и слишком большую любовь к своему здоровью, чтобы связываться с гулящими девками. При этом я могу поклясться, что до сих пор еще ни с одной особой женского пола я не имел дел такого рода – ибо, если бы это произошло, я бы этого от вас не утаил; хотя совершать провинности есть для человека нечто естественное, а однократная провинность – не более чем просто слабость, хотя я не решился бы обещать, что такая провинность осталась бы однократной, если бы я хоть раз совершил ее по этому поводу – это, однако, есть твердое убеждение всей моей жизни. Я хорошо понимаю, что эта причина (какой бы весомой она ни была) все же недостаточно серьезна для этого. Однако
