Гадать нет смысла. Хотя партия была очень сложной, но Констанция, вероятно, проявила такую же природную одаренность, какая отличала всех ее сестёр. Больше на публике она никогда не пела. Мессу исполнили в зальцбургской церкви Святого Петра, потому что Иероним, так и не простивший Вольфганга, запретил использовать кафедральный собор. Словом, не случилось ничего, что подсластило бы прежние горькие впечатления Вольфганга от Зальцбурга и его обитателей. Исключение составил только Михаэль Гайдн, старший брат «папы» (Йозефа Гайдна), которого Вольфганг всегда любил, и он написал для него два дуэта для скрипки и виолы (K. 423 и 424). Вскоре настало время паковать вещи к отъезду. Последовала еще неприятная сцена, когда Леопольд отказался дать Констанции какие-то из многочисленных безделушек, которые Вольфганг насобирал во время своих детских путешествий. С обидой в душе, но с формальными заверениями в верности и снисходительным признанием отцовского гостеприимства они, с глубоким вздохом облегчения, выехали из Зальцбурга, уже навсегда, 27 октября.
Обратный путь оказался больше медовым месяцем, чем тот, что уже был у них раньше. Приехав в Линц, пробудивший детские воспоминания Вольфганга, они были радушно приняты местным представителем семьи Тун, старым графом, который слышал, что в Богемии «Похищение» Моцарта, поставленное в Праге, имело громадный успех. Вольфганга уговорили дать концерт, и он был не прочь, так как остался практически без денег, но с собой у него не было симфонических партитур. Тогда он уединился, и вскоре появилась симфония № 36 си мажор «Линцская» (К. 425). Он написал ее за четыре дня и дирижировал ее в ноябре, к великой радости графа Туна и всех горожан.
Сразу же после этого Моцарты отправились домой (как весомо звучало теперь то, что Вена – его «дом»!), так что к Рождеству они вновь были под одной крышей с любимым бильярдом и всем своим добром. На этот раз они нашли себе пристанище на улице Грабен, в третьем этаже. Первой сочиненной Вольфгангом композицией на новом месте была красивейшая из всех его фортепианных пьес – фуга си мажор для двух фортепиано (К. 426). Тема была настолько привлекательной, что он никогда не выпускал ее из виду и четыре года спустя переделал в струнный квартет. Бетховен скопировал её с партитуры. Эта фуга и месса си минор свидетельствуют об огромном росте мощи и красоты творений композитора; он стоял на пороге недолгих, но полных чудес времен, когда его природный гений принесет свои самые изумительные плоды. При этом он загружал себя уроками и планами концертов близящегося поста. А Констанция вновь забеременела.
Судьба, окинув Европу взглядом, выбрала самых ярких звезд музыкального и драматического мира, собрала их всех вместе и, улыбаясь, ждала…
XI
1783–1784
В 1779 году стройный белокурый юноша шестнадцати лет отплыл от берегов родной Ирландии, имея при себе золотые часы, десять гиней и фортепиано, чтобы учиться в Италии на оперного певца. Речь о теноре Майкле Келли, ставшем одной из знаменитейших звёзд британской сцены и на склоне лет, написавшем «Воспоминания» о своей удивительной творческой судьбе. Майкл был сыном дублинского учителя танцев (и хороших манер), много полезного перенял у своего отца, так что по прибытии в Неаполь сумел произвести хорошее впечатление на сэра Уильяма Гамильтона[35],
Поучившись у знаменитого Априле, он отправился делать карьеру в итальянских оперных театрах и однажды вечером высадился в Леггорне (Тоскана), закутанный в сицилийскую накидку «капоте», с длинными светлыми волосами до плеч. Рядом стояли парень с девушкой, говорившие по-английски, и Майкл навострил уши.
– Посмотри на эту особу в мужском наряде! – сказала девушка. Ее спутник хихикнул, но Майкл подошел к ним и с изысканным поклоном ответил на английском:
– Ошибаетесь, мисс, я самый что ни на есть настоящий самец и полностью к вашим услугам.
Все трое рассмеялись, и эпизод положил начало доброй дружбе на всю оставшуюся жизнь. Англичане, а ими оказались Нэнси Стораче и ее брат Стивен, были блестяще талантливы: он изучал композицию, а она, несмотря на юный возраст – 14 лет, уже прославилась своим сопрано. Она успела поучиться у Рауццини, великого кастрата, для которого Вольфганг написал арию «Аллилуйя» шестью годами ранее. Майкл, Нэнси и Стивен провели в Леггорне вместе несколько дней, устроили благотворительный концерт с хорошей выручкой и расстались, договорившись встретиться при первой же возможности.
Но жизнь вновь свела их вместе, даже более удачно, нежели они рассчитывали, на один день в начале 1783 года, когда Майкл пел в оперном театре Венеции, и его попросили представиться австрийскому послу Дураццо. Дипломат сообщил, что императору Иосифу надоела – после годичного судебного разбирательства – немецкая оперная труппа (для которой Моцарт написал «Похищение»), и потому послу было дано указание набрать в Италии лучшую оперную труппу. Цель – заменить немецкую труппу в Хофбурге, в венском (придворном) театре, не считаясь с возможными расходами при наборе артистов высочайшего уровня. Иосиф никогда не скупился, приглашая талантливых иностранцев. Майклу Келли предложили ангажемент с солидным жалованьем, бесплатной квартирой, топливом и четырьмя восковыми свечами в день. Конечно, он тут же принял предложение и вскоре узнал, что Нэнси и Стивен тоже наняты. Среди певцов были великий Мандини и Бенуччи, лучший певец-буфф в Европе.
Вскоре после этого Келли прибыл в Вену и остановился в популярном «Белом быке», где некогда останавливалось семейство Моцартов во время своего первого турне. У Келли были с собой письма ко всем влиятельным дипломатам и политическим деятелям, к сэру Роберту Кейту, британскому послу и, конечно, к Сальери, царившему в музыкальном мире. Тот вскоре поселил его в прекрасном доме и предоставил карету, чтобы ездили на репетиции и спектакли. Майкл, как Нэнси и Стивен Стораче, принял все эти перемены с восторгом и проводил теперь все свое свободное время в круговерти балов, скачек, карточных партий, маскарадов и кутежей.
В то время в Вене, несомненно, находился самый блистательный двор в Европе. При этом Вена была родиной беспечных, очаровательных людей, которые веками очаровывали трезвомыслящих чужаков. В этом прекрасном городе всё – опера, пьесы, климат, парки, вкуснейшие бакхун (курица в кляре. – Примеч. ред.) и шницель, но прежде всего – радостное сияние, исходящее от самых скромных лиц, – делает его местом наслаждений! Вдобавок Вена того времени еще и политический центр Европы, центр притяжения для важных государственных деятелей и военных, а также для знатных лиц, приезжавших в столицу, чтобы выразить почтение императору. В Вене было много тех веселых молодцов – в то время больше англичан, которых всегда притягивали ум и красота, водившиеся в
