больных раком.
Тихая администратор в приемной, которая одолжила папе зарядку для его почти разрядившегося телефона.
Все как во сне.
В отделении скорой помощи мужчина примерно папиного возраста в очках Гарри Поттера и с галстуком-бабочкой представился нейрохирургом. Поговорил с мамой Роуз и папой, но все слова слипались в одну кучу, как старые мертвые листья в лесной подстилке. Незнакомцы, болтая, проходили мимо нашего кабинета, не зная, что для меня в этот момент все менялось.
Все рушилось.
Холодная зима пришла слишком рано.
В конце концов меня отвели в отдельную палату на пятом этаже, в крыле с табличкой «Отделение гематологии и онкологии». Папа устроился в кресле в углу, чтобы заполнить документы. Я была не в состоянии определить, прошел целый день или всего один час. Снаружи дождь хлестал в окно: начиналась гроза. Я подумала о людях, которые проезжали мимо в машинах. Куда они направляются? Может, это члены одной семьи и они ругаются или шутят? Или недавно посмотрели кино. И что они ели на ужин?
Может, кто-то только что выиграл в лотерею.
Может, кто-то только что родил ребенка.
Может, кто-то только что потерял маму.
Я уткнулась лицом в мягкого плюшевого мишку и качалась, качалась, качалась.
– Твайла?
Вульфи! Я подняла голову. В дверях стояла тренер Гивенс, и папа с усилием поднялся со стула.
– Скоро вернусь, – сказал он.
– Ладно.
Вульфи бережно держал в руках сумку, как будто в ней лежали алмазы на миллиард долларов. Он маленькими шажочками вошел в палату, держась поближе к стенке.
И на другом краю света от меня.
– А ты знала, что Джимми Картер был первым президентом, который родился в больнице, а не дома? – спросил Вульфи. Его голос звучал тихо. А глаза были испуганными.
Я отвернулась обратно к окну.
– Ну ладно, – выдохнул Вульфи. Это прозвучало так, будто он вот-вот заплачет, но на этот раз я не могла его поддержать.
– Извини, – сказал он. – Я иногда пытаюсь, а все равно все делаю не так. Но… но я принес тебе кое-что, чтобы тебя развеселить!
Я обернулась к брату, который достал из сумки какой-то сверток. Улыбнулся и вдруг рванул ко мне, держа сокровище в вытянутых вперед руках. Как в замедленной съемке, его нога запнулась за провод, и Вульфи резко накренился вперед. Сверток, взлетев в воздух, развернулся, и я увидела, что это мамина футболка.
Та самая футболка.
– Вульфи! Сто-о-ой!
Мой бесценный снежный шар пролетел по воздуху и кувыркнулся на пол, где разлетелся на мелкие кусочки.
Вдребезги.
Серебряные звездочки неподвижно лежали, рассыпанные по полу моей больничной палаты. Серебряная подставка, подпрыгивая, подкатилась прямо ко мне. Я подняла ее и провела пальцами по выгравированной надписи.
С БОГОМ, МАЛЫШКА ТВАЙЛА
Нет.
Нет!
НЕТ!
Я могу это починить. Могу все починить. Мне нужно все починить. Собрать подставку, звездочки, коробку, стекло, луну… каждый осколочек. Я принялась лихорадочно сметать осколки руками, а Вульфи в ужасе смотрел на меня и умолял прекратить.
– Твайла, не надо! Ты порежешься…
И пока Вульфи говорил, мои руки начали кровоточить, и я вдруг поняла.
Безнадежно.
Я не могу это починить.
Я не могу это исправить.
Совсем ничего не могу исправить.
– Вон! – зашипела я сквозь стиснутые зубы. – Убирайся отсюда!
Дверь за Вульфи закрылась, но даже через нее я слышала, как он хныкал. Я не могла переживать еще и об этом. Не сейчас. Может быть, никогда. Не все имеет причину. Нет никакой причины, почему разбился мой снежный шар. Нет причины для опухоли. Для смерти мамы. Нет причины, объясняющей, почему Феликс потерял лапу. Или почему мои подруги меня бросили.
Для всего этого нет никакой причины.
Я лежала в кровати, заливая слезами подушку, и мое сердце было разбито. Все это время я верила маме.
Когда я осознала реальность, мое сердце разбилось вдребезги, как тот снежный шар. Мама ошибалась.
Все это время она ошибалась.
Иногда нет никакой причины.
Глава 42. Вверх тормашками
Я, должно быть, уснула, потому что, когда я снова открыла глаза, пол был чист. Сначала я не поняла, где я. А потом увидела папу, спящего на диванчике возле окна, и воспоминания захлестнули меня. Припадок. МРТ. Опухоль.
Снежный шар.
Я соскользнула с кровати и на цыпочках подошла к мусорному ведру. Первым делом я посмотрела в мусорке возле раковины, но там было пусто. Когда сквозь дверной проем туалета я увидела другое ведро, мое сердце наполнилось надеждой… но и там было пусто. Ни стекла. Ни луны. Ни звездочек.
Ничего.
Конечно же, все убрали. В больнице ведь не оставят разбитое стекло по всему полу. Все мои воспоминания смели и выбросили, даже не задумываясь.
Я увидела себя в зеркале. Тяжелые опухшие глаза отражали мое настроение. Когда я вышла из туалета, папа сидел, оглядывая палату. Заметив меня, он подскочил.
– Вот ты где, Твайла! Я успел испугаться.
Он похлопал по дивану, и я села рядом. Папа вздохнул и потер переносицу.
– Твай… почему ты решила, что у мамы была аллергия?
В папином голосе не было обвинения или резкости. Он был больше похож на мягкий массаж болезненной мышцы. На мгновение я задумалась, не соврать ли. Но папин взгляд говорил: «Все в порядке. Я не буду сердиться. Говори как есть».
Я так и сделала. Рассказала про уроки генетики и как я залезла на чердак. Про коробку с фотографиями и медицинскими записями. Как я осознала, что тошнота начиналась, если я съела орехи, и как я решила записывать все, что ем. И наконец, как я связала свои симптомы со словами в патологоанатомическом отчете.
Анафилактический шок.
Папа взял мои ладони в свои.
– Твайла, милая, в том отчете не утверждалось, что мама умерла от анафилактического шока. Там говорится о некоторых воспалительных изменениях, которые они заметили. И перечисляются причины, способные эти изменения вызвать. Честно говоря, Твайла, у мамы была еще и астма. В легкой форме, но кто его знает? Возможно…
У папы перехватило дыхание. Он слабо улыбнулся и продолжил:
– В ночь, когда произошла авария, мама позвонила мне, прежде чем выезжать с работы. Она сказала, что плохо себя чувствует, но мы оба решили, что, возможно, она просто устала после очень долгого дня на работе или начинает заболевать. А теперь, разумеется, я невольно про это все думаю. Если ее астма разыгралась, то, может быть, у мамы случился приступ по дороге домой. Или, может быть… может быть, если бы я повел себя
