это доставляет, – эта помеха никак не дает мне закончить квартеты.
P.S. У меня сейчас два ученика, и я хотел бы увеличить это число до восьми. Прошу распространить известие о том, что я даю уроки».
У ростовщиков он занял 800 флоринов с обязательством выплатить 1000. Подобно занесенному над головой мечу, такая кабала стала для него тяжким испытанием. Он не в состоянии был работать. Вольганг одолел два квартета, после чего написал Пухбергу: «Теперь я вынужден отдать мои квартеты (эту труднейшую работу) за бесценок, только чтобы в столь тяжких обстоятельствах поскорее получить деньги наличными. Теперь по той же причине пишу сонаты для клавира».
Он написал это из Бадена, куда переехал с Юденплац «только ради экономии, наезжая в город только тогда, когда это абсолютно необходимо». Здоровье Констанции вновь ухудшилось: она так и не вылечила свой флебит (имея, видимо, предрасположенность к этому заболеванию.) с прошлого года.
«Ей нужно будет принять еще 60 ванн. А осенью снова придется отправиться туда. Дай Бог, чтобы это помогло. Дражайший друг, если Вы можете хоть какой-нибудь суммой помочь мне при таких расходах, о, так помогите же!»
Вольфганг следил за музыкальной жизнью в Вене и за действиями императора. Леопольд должен был короноваться во Франкфурте в сентябре, что подсказало Вольфгангу мысль присутствовать на церемонии. Он захватил с собой мужа сестры Констанции, скрипача Хофера, и раздобыл денег продажей серебряного блюда и каких-то безделушек жены.
«Дорогая, бесценная моя женушка, сердечко мое! …Мы только что прибыли на место, стало быть, нам понадобилось всего шесть дней… Все дни до последнего была замечательная погода, но и этот последний день не доставил хлопот, ведь экипаж у меня просто превосходный (так и хочется его расцеловать!). В Регенсбурге мы великолепно пообедали в полдень: божественная застольная музыка, райское угощение и превосходное мозельское вино. В Нюрнберге мы позавтракали – отвратительный город… В Вюрцбурге мы подкрепили дорогие наши желудки кофеем… Теперь я решительно настроен всё уладить, заработать все деньги, сколько смогу, и вернуться к тебе на радость. Как же хорошо мы тогда заживем! Я хочу работать, так работать, чтобы из-за непредвиденных обстоятельств никогда больше не попасть в такое фатальное положение».
Он продолжил, давая указания, как уплатить тысячу флоринов, которые он задолжал авансом своему лейпцигскому издателю Хофмайстеру. В следующем письме дела уже не выглядят столь радужно:
«Столько денег, конечно, я здесь не заработаю, чтобы быть в состоянии заплатить 800 или 1000 флоринов сразу после моего возвращения». Он ожидал, что Констанция договорится об авансе, чего она, конечно, сделать не смогла. Он написал об этом так печально и так серьезно, что при чтении его письма невольно сжимается сердце. Бедная маленькая Штанцерль! Вот постскриптум.
«Пока я писал предшествующую страницу, на бумагу то и дело падали слезы, но теперь повеселимся! Лови! К тебе летит бесчисленное множество поцелуев! Черт побери! Я вижу целый рой! Ха! Ха! Три штуки я уже поймал – какие они сладкие!»
Вольфганг дал один концерт вместе с Хофером во Франкфурте, и собранных средств не хватило даже на оплату расходов. Двор не замечал его присутствия. Среди исполнявшихся произведений был его фортепианный ре-мажорный концерт, получивший известность как «Коронационный» (К. 537). Вдвоем с Хофером они возвращались домой по старой, знакомой дороге – сперва Мангейм, где один из артистов пытался выставить их из дома, где шли репетиции «Фигаро».
– Без сомнения, вы дадите капельмейстеру Моцарту послушать! – уговаривал его маленький человек (похожий на «странствующего портного»).
Эта поездка не сопровождалась никакими интерлюдиями, вроде приключения с певицей Бараниус. Они миновали Гейдельберг, Аугсбург и Мюнхен. Из окна кареты Вольфганг оглядывал знакомые места, и всё в нем переворачивалось при воспоминании о других поездках, когда он носился по Германии в поисках славы и богатства. Всё это было столько лет тому назад! Слава к нему пришла, в какой-то мере, но не богатство. Вольфганг чувствовал себя очень, очень усталым. Он добрался домой десятого ноября и был вне себя от радости, вновь увидев Констанцию. Он к ней приник и облегчил отягченные странствиями разум и сердце со всей присущей ему страстностью. И зря, поскольку месяц спустя она узнала, что снова беременна.
Перед отъездом во Франкфурт Вольфганг перевез семью обратно в город в силу определенных надежд, возлагавшихся на эту поездку, и некоторым улучшением состояния его мыслей. Он снял комнаты в доме 8 на Раухенштейнгассе. Ныне он называется «Моцарт хоф»[59]. Они собрали все свои скудные пожитки, и Констанция сделала все возможное, чтобы создать в доме уют. У них почти не было мебели, а все мало-мальски ценное было заложено. Оставшийся скарб они распределили по комнатам, а после смерти Вольфганга все это было описано кредиторами. Прежде всего, в этом списке пианофорте орехового дерева с белыми клавишами для полутонов и черными клавишами для чистых тонов; инструмент оценили в 80 флоринов. В 1810 году, посылая его Карлу, жившему в Милане, Констанция писала: «Инструмент так же хорош, как и тогда, и я бы сказала, даже лучше, потому что, во-первых, я очень тщательно заботилась о нем, а во-вторых, потому что Вальтер, который его сделал, был любезен настолько, что капитально его отремонтировал и настроил для меня. С тех пор мне много раз представлялся случай его продать, но я берегу его как собственное дитя и потому не отдам его никому, кроме тебя, если ты обещаешь мне относиться к нему так же бережно, как и я, и никогда не расставаться с ним».
Следующим предметом, представлявшим некоторую ценность, был бильярдный стол, который Вольфганг очень любил, оцененный в 60 флоринов, далее – вся его одежда, которой он так гордился, оцененная в 55 флоринов. Сюда вошли камзолы белого цвета (выходной костюм для дворцовых приемов, конечно), голубого, красного (его любимый), коричневого, черного и мышиного цвета. Его скрипка, на которой он играл квартеты с Гайдном, оцененная в 4 флорина, три серебряные ложки, все тарелки, не заложенные и не проданные, – за 7 флоринов. Среди его долгов имелся счет от одного портного на 282 флорина, 13 флоринов он задолжал другому, 179 флоринов – аптекарю и 208 – обойщику.
Моцарт умер, оставшись должным Пухбергу 1000 флоринов, которые Констанция в итоге вернула, как и 918 флоринов других долгов, не включая сюда кредиты.
Сами по себе семейные затруднения не заставили его влезать в долги. Он покупал и одежду, и безделушки, и небольшие предметы роскоши, без которых и он, и Констанция могли бы обойтись. Просто в его натуре была любовь
