это письмо! Но я должен это сделать! Если бы не подкралась эта болезнь… И всё же я надеюсь на прощение, ибо Вы знаете всю подноготную, все хорошие и плохие стороны… Адье! Простите меня, ради Бога, пожалуйста, простите меня! …и …Адье».
Мучительный надрыв этих писем усиливается еще и тем обстоятельством, что все они адресованы одному и тому же лицу. Нельзя не озадачиться вопросом: что сталось с верными друзьями Вольфганга, бывшими рядом с ним два года тому назад, если все его отчаянные просьбы теперь направлены к одному-единственному брату-масону? Жакен, который был так близок к Вольфгангу, с этого времени, кажется, совсем исчез из его жизни. Ни одна душа, с кем Вольфганг любил пображничать, теперь не ищет с ним встреч; даже Лоренцо в каком-то смысле его оставил, так как переехал в другой город. Сама Вена переменилась, и он заметил, что старые подписчики отвернулись от него. Величайший пианист забыт легкомысленной публикой! А вот император Иосиф легкомыслием не отличался. Он был всерьез напуган событиями во Франции, да и на родине у него было достаточно причин для страха. Турки настойчиво наседали на южные провинции его владений, и в конце концов ему пришлось самому идти на войну, чтобы их отогнать. К тому же, будучи еще довольно молодым человеком, он чувствовал себя уставшим, разочарованным, одиноким и болезненным. Веселость его двора лопнула, как мыльный пузырь. Вокруг него больше не было такого количества бравых молодцов, как не было теперь и множества очаровательных певиц или танцовщиц в оперной труппе. Жизнь покатилась под откос.
К концу июля болезнь Констанции настолько обострилась, что… «она поразительно покорилась своей судьбе и ждёт либо выздоровления, либо смерти с истинно философским смирением». Вольфганг отдавал последние силы, заботясь о ней. Ей не хватало физической выносливости, и она уступала мужу в разуме, поэтому он поддерживал её душевные силы, наряду с повседневным присмотром. Во время болезни Констанции часто приходила помочь с уходом за больной и хозяйственными делами по дому Софи Хайбл, и вот что она рассказывала подруге, когда ее сестра Констанция проболела целых восемь месяцев: «…Я сидела у ее постели, Моцарт тоже. Он сочинял музыку, а я наблюдала, как Констанция спит, когда она наконец заснула. Тихо было, как в могиле, настолько мы боялись потревожить ее. Грубая горничная внезапно вошла в комнату. Моцарт, опасаясь, что жена проснется, хотел призвать к тишине и подвинул свой стул назад, держа в руке перочинный ножик. Удар пришелся между стулом и бедром, нож вошел почти по самую рукоять в тело. Моцарт всегда был очень чувствителен к боли, но он показал мне жестом выйти вслед за ним из комнаты. Мы прошли в соседнюю комнату, где пряталась наша добрая мама, потому что мы не хотели, чтобы Моцарт знал, насколько тяжело больна его жена, а присутствие матери все же было необходимо. Мама перевязала рану, положив на нее повязку с целебным маслом. Он какое-то время хромал, но позаботился, чтобы жена ничего об этом не узнала».
Вольфганг так близко к сердцу принимал все указания врача соблюдать полную тишину, что сделал привычкой ходить по дому на цыпочках и вынуждал молчать каждого, кто говорил с ним, прижав палец к губам и произнося: «Тс-с-с!» Он настолько привык шикать людям, что, даже встретив друга на улице, по привычке делал то же самое.
В августе Констанция стала поправляться – по крайней мере, настолько, чтобы вызвать очередной упрек Вольфганга относительно ее поведения в Бадене. Трудно поверить, что ее болезнь, вызванная беременностью, позволяла ей нечто большее, чем легкий флирт. Тем не менее присущее ей игнорирование его необычайной преданности заботы указывает на известную недалекость ее ума. Разумеется, ее утомили всяческие тяготы – недомогания, дискомфорт, тревога. Пока она была в Бадене, Вольфганг по большей части находился в Вене и приезжал навестить ее на день или на выходные. Он не выпускал из виду ни одной подробности ее выздоровления.
«Надеюсь, ты получила мое второе письмо вместе с декоктом, микстурой и муравьиными яйцами. Завтра рано, в 5 утра, я отчаливаю на всех парусах… Любимая женушка! Хочу поговорить с тобою начистоту. У тебя ведь нет никаких причин печалиться. Твой муж – человек, который тебя любит и делает для тебя все, на что он только способен. А что до твоей ноги, то ты просто должна набраться терпения. Все определенно будет как нельзя лучше. Разумеется, я радуюсь оттого, что ты весела – конечно, только мне хотелось бы, чтобы ты не позволяла себе ни с кем сходиться слишком уж близко! Ты слишком вольничаешь – с … Именно так ты вела себя с …, когда он был в Бадене… Ты ведь знаешь, каковы могут быть последствия. Вспомни и об обещаниях, которые ты мне давала. О Боже! Верь моей любви – я так хочу, чтобы ты была весела, довольна и ласкова со мною – не мучай меня и себя ненужной ревностью! Верь в мою любовь, ведь у тебя столько доказательств этой любви! И ты увидишь, как мы оба будем счастливы. Уверься в том, что только разумное поведение женщины может привязать к ней мужчину».
Их нищета не могла длиться бесконечно. Вольфганга преследовали многочисленные кредиторы, и он был настолько затравлен, что не написал ничего существенного, пока в сентябре не закончил Квинтет для кларнета и струнных для Штадлера[57]. Начинается он с такой прекрасной, полной покоя фразы, что, очевидно, она выражает ту свободу, к которой он стремился и о которой мог только мечтать. Штадлер отплатил тем, что похитил из шкафа несколько ломбардных билетов, продал их и положил деньги в карман. Вольфганг жалобно ему попенял и простил, на том дело и закончилось. Жить в этом пригороде ему стало не по карману, а скверная осенняя погода сильно действовала на нервы. Он решил переехать обратно в город, невзирая на судебных приставов, которые в городе добрались бы до него скорее. Он получил заказ от императора – первый со времени его назначения. Нужна была опера для зимней постановки. Работать над ней и посещать репетиции удобнее, если живешь в городе, к тому же ему будет легче встречаться с Лоренцо, ведь, конечно же, Лоренцо должен писать либретто. Так что в ноябре, привезя домой из Бадена Констанцию, бывшую на последних сроках беременности, он подыскал лучшее жилье, какое только мог себе позволить на свои жалкие деньги, и они переехали – на Ам-Юденвальк, 245. Констанцию, измученную тошнотой и болями, с ногами, опухшими
