дукатов. Перед отъездом он пишет:
«Дорогая маленькая жёнушка, у меня к тебе есть несколько поручений. Я умоляю тебя:
1. Не впадай в меланхолию.
2. Заботься о своем здоровье и опасайся весенних сквозняков.
3. Не ходи гулять одна, а ещё лучше – вообще не ходи гулять.
4. Будь полностью уверена в моей любви. Все письма тебе я пишу, поставив перед собой твой портрет.
5. Я умоляю тебя вести себя так, чтобы не пострадало ни твоё, ни моё доброе имя, также следи за тем, как это выглядит со стороны. Не сердись на меня за такую просьбу. Ты должна любить меня ещё сильнее за то, что я забочусь о нашей с тобой чести.
6. И под конец я прошу тебя писать мне более подробные письма. Я очень хочу знать, приходил ли навестить нас шурин Хофер на следующий день после моего отъезда? Часто ли он приходит, как обещал мне? Заходят ли Ланги иногда? Как движется работа над портретом? Как ты живёшь? Всё это, естественно, меня чрезвычайно интересует».
Здесь видится сходство с письмами отца, написанными Вольфгангу в прежние года. В некоторых деталях можно даже разглядеть что-то от рассудительного, назидательного Леопольда в беспечном, великодушном Вольфганге. Что до его упрека Констанции, так он не первый. Она не думала ни о чем дурном – и не совершала ничего дурного. Но жизнь её была безрадостной, и она всегда была готова ухватиться за любое развлечение, которое могло подвернуться на пути. У нее не было ни опыта, ни самообладания, чтобы инстинктивно понять, что считается хорошим вкусом, а что – нет. Вольфганг пытался учить ее самым деликатным, самым неназойливым способом. Плоды этой учебы она пожинала несколько лет спустя, будучи женой датского дипломата.
Томасшуле (в центре) и Томаскирхе (справа) в городе Лейпциг.
Гравюра XVIII в.
Вольфганг ехал в Лейпциг, что означало для него лишь одно на свете: Thomasschule (школа Святого Фомы). Музыка Иоганна Себастьяна Баха! Кантором, преемником Баха был Антон Долес, к которому поспешил Вольфганг по прибытии. Ему нужно было посещать концерты, но все свое время он проводил за органом церкви Святого Фомы. Он играл на нем с таким великолепием, что Долес воскликнул: «Себастьян Бах восстал из мертвых!» Затем под началом регента хор запел мотет «Singet dem Herrn ein neues Lied»[55] («Пойте Господу песнь новую»). С первыми звуками он резко выпрямился, застыв от волнения, и вслушивался в каждый голос. «Вот, – выдохнул он, когда пение стихло, – вот музыка, у которой человек может чему-то научиться». Он настоял, чтобы ему показали все рукописи Баха, остававшиеся спрятанными и неопубликованными в школе Святого Фомы после смерти композитора. Он разложил манускрипты по порядку на скамьях и на столах, на коленях, и в величайшем волнении занялся изучением нот, порывистыми быстрыми движениями перелистывая страницу за страницей и каждый раз радостно восклицая.
Вечера в Лейпциге он проводил в доме Долеса. Именно там, играя фрагменты из своей оперы «Похищение из сераля», он заметил: «Всё это очень хорошо для подобного случая, только слишком длинно для сцены. Когда я это писал, я никогда не уставал слушать свою собственную музыку и не знал, как привести ее к завершению».
Двое суток спустя он прибыл в Берлин и отправился ночевать в гостиницу. Первым делом он поинтересовался, какую оперу давали в тот вечер.
– «Похищение из сераля» господина Моцарта, – был ответ.
– Вот как?
Не дожидаясь комнаты и ужина, он поспешно вышел. На нем еще была дорожная одежда. «Низенький, быстрый, беспокойный, со слабыми глазами: невзрачная фигурка в сером пальто». Он купил билет и вошел. Сначала он стоял у задних рядов партера, но во время первого действия задумчиво двинулся по проходу вперед. Наконец он сел у самой оркестровой ямы и стал выводить из себя соседей чередой ошеломляющих замечаний по поводу спектакля, который был плох. Наконец, когда Педрильо запел «Лишь трусливый раб боится», вторые скрипки, по непонятной причине, сыграли ре-диез.
– Чтоб вас, – воскликнул Вольфганг, подскочив на своем месте, – играйте чистое «ре», слышите?
Паноптикум. Он чуть было не вышел из себя, но тут кто-то из оркестра его узнал.
– Это Моцарт. Сам Моцарт – смотрите! Смешной маленький человек со светлыми волосами…
Слова облетели весь зрительный зал.
Вольфганг принес свои извинения дирижеру, и спектакль велели продолжать. Но тут опять поднялся шум. Вольфганга пригласили в оркестр. Дирижер в исступлении объяснил, что сопрано Генриетта Бараниус, исполнявшая партию Блондхен, отказывается петь.
– Почему? – спросил в изумлении Вольфганг.
– Она сказала, что не споет ни единой ноты, пока вы в зале.
– Чепуха, – парировал Вольфганг. – Где она?
Он прошел за кулисы. Там, с упрямым выражением на хорошеньком личике, в прекрасном костюме, слишком хорошем для сцены, не говоря уже о роли служанки, сидела знаменитая Бараниус. Вольфганг низко поклонился.
– Необыкновенное удовольствие, – стал бормотать он, не сводя с нее глаз, – слушать ваше неземное пение!
Бараниус вскинула голову.
– Вы сделали слишком много замечаний тому, у кого неземное пение, – выпалила она.
– Тысяча извинений! – взмолился Вольфганг. – Я ни в коем случае не имел в виду вас. Речь скорее была об оркестре.
– Так почему тогда вы не остались в зале и не поучили оркестр?
– Потому, – смущенно объяснил Вольфганг, – что дирижер – он кажется, мадам…
Он замолчал и кашлянул. Бараниус изо всех сил старалась не засмеяться. Но, несмотря на все усилия, прыснула.
– Кажется глупцом? – подхватила она. – Осёл! И как же вы теперь намереваетесь спасать спектакль?
– Не знаю, – бодро отвечал Вольфганг. – Я сейчас зашел сюда, чтобы посмотреть, чем я могу помочь вам. Иными словами, не получится ли у меня убедить великую примадонну вернуться на сцену.
Бараниус потрясла головой.
– Нет, не получится. Тут вы бессильны, за исключением одного условия.
Вольфганг заулыбался. Ему нравилась ситуация.
– Какое условие?
– Если вы останетесь здесь и сразу начнете работать со мной над партией.
– Но на это не будет времени, – вздохнул Вольфганг. – И потом, зал ждет.
– Не имеет значения, пусть ждут! Я не выйду, до тех пор пока не получу урока от маэстро, великого капельмейстера Моцарта.
Она сошла со своего табурета и присела в глубоком реверансе.
– Это ваше дело, – с ответным поклоном сказал Вольфганг. – Если вы сорвете спектакль, пусть это будет на вашей совести.
Она подала ему руку и провела к себе в гримерную. Очевидец, который поведал потомству эту историю, не сообщил, что в это время творилось с публикой.
История сделалась головной болью для друзей Вольфганга в Берлине, потому что связываться с Бараниус было опасно.
