грузовую капсулу до скорости 3–4 километра в секунду. Расчётные перегрузки при этом составят 5–8 единиц, что вполне допустимо для многих видов промышленной продукции. Разреженная атмосфера высокогорья позволит существенно уменьшить аэродинамические нагрузки, хотя для преодоления оставшихся атмосферных слоёв потребуется специальная теплозащита.
Разумеется, полностью отказаться от химических двигателей пока невозможно. Для достижения первой космической скорости — около 7,9 км/с — и формирования устойчивой орбиты аппаратам потребуется дополнительный разгон. Однако массу ракетных ступеней и запас топлива удастся радикально сократить.
По предварительным расчётам специалистов, стоимость вывода килограмма груза на орбиту снизится с нынешних 6–7 советских рублей до 1–2 рублей.
Существуют и ограничения. Запуск человека при подобных ускорениях пока остаётся под вопросом. Дополнительной защиты потребует чувствительная электронная аппаратура, способная пострадать от перегрузок, вибраций и сильных магнитных полей.
Но даже при использовании катапульты исключительно для доставки топлива, строительных материалов и прочих устойчивых к перегрузкам грузов ожидаемый народнохозяйственный эффект составит миллиарды рублей.
Советская наука делает очередной шаг к тому времени, когда космос перестанет быть исключительно областью дорогостоящих экспедиций и станет полноценным пространством человеческой хозяйственной деятельности.
Аудитория была старой. Потемневшее от времени дерево, тяжелые столы, паркет на полу. Одно время такие «интерьеры» начали было беспощадно уничтожать, забирая все бесконечным металлом, стеклом и пластиком, но потом спохватились. Часть оставили в таком виде, как дань уважения тысячам студентов, которые полировали эти лавки своими пятыми точками, хотя, конечно, терминалы на столах и тёмное стекло интерактивной доски несколько нарушали привычный университетский вид.
За окнами шёл мокрый апрельский снег. Понедельник, первая пара. Большая часть преподавателей достаточно снисходительно относилась к студентам, подключающимся к их лекциям по сети, а то и вообще переносила занятия в виртуальность, предпочитая не тратить время на дорогу туда и обратно. Оно, конечно, общественный транспорт в Москве работал прекрасно, но физику не обманешь, сорокамиллионный город диаметром чуть ли не в сто километров сплошной застройки за пятнадцать минут насквозь не проскочишь. Но только не профессор Климов.
Семидесятилетний профессор Климов вывел на доску диаграмму американского государственного долга и повернулся к аудитории. Несмотря на свой возраст, мужчина был еще бодр и пользовался заслуженным уважением среди студентов, впрочем, с другой стороны, уже давно прошли те времена, когда семьдесят лет считались возрастом глубокой старости, средняя продолжительность жизни в стране продолжала ползти вверх, давно перевалив за восемьдесят, так что профессор даже среди преподавательского состава своей кафедры был далеко не самым старшим.
— Итак, на прошлой неделе мы остановились на середине девяностых годов. В современной экономической историографии вопрос о неизбежности Великого кризиса практически закрыт. Дискуссия идёт уже не о том, могла ли капиталистическая система избежать кризиса, а о том, когда именно она утратила такую возможность.
На экране появилась надпись:
«США. 1970–1997. Падение нормы накопления и рост частного потребления».
— К 1995 году, — продолжил профессор, — Соединённые Штаты представляли собой экономику с чрезвычайно высоким уровнем текущего потребления, хроническим внешнеторговым дефицитом, быстро растущей задолженностью домохозяйств и государства, деградирующей производственной базой и всё большей зависимостью от финансового сектора. Само по себе ни одно из этих явлений не является смертельным. Проблема заключалась в том, что они поддерживали друг друга.
С заднего ряда поднялась рука.
— Сергей?
— А где тогда была точка бифуркации? Ну, когда они ещё могли свернуть? Если вы говорите, что к девяностым изменить ничего уже было нельзя, значит, раньше существовал какой-то момент, когда всё-таки можно было принять другие решения? Пустить историю по иному пути?
Профессор улыбнулся, забавно приподняв кончики своих роскошных пшеничного цвета усов.
— Это, товарищи, любимый вопрос американских историков уже лет пятьдесят. — По аудитории прокатилась волна смешков. — Нет, действительно. В Чикаго, Бостоне, Торонто до сих пор выходят книги с названиями вроде «Потерянная республика», «Последний шанс Америки», «Если бы не Рейган». Разброс дат огромный. Некоторые начинают отсчёт с отмены золотой Бреттон-Вудской системы, другие — с нефтяного кризиса начала 1970-х. Есть даже школа, которая считает роковой ошибкой само создание массового потребительского общества ещё после Второй мировой войны.
Он переключил слайд.
На экране появился Ричард Никсон, вернее, его фото, конечно.
— Но наиболее распространённая сегодня точка зрения — определяющей стала эпоха Никсона.
Студенты зашуршали планшетами.
— Почему именно Никсон? Потому что в начале семидесятых американское руководство впервые столкнулось с противоречием, которое впоследствии так и не смогло разрешить: производительность росла медленнее, норма прибыли в промышленности снижалась, социальные обязательства государства приходилось увеличивать, чтобы не отстать от соцстран, неуклонно усиливалась международная конкуренция. Старая модель роста просто переставала работать.
— И что они должны были сделать? — спросил кто-то.
— С точки зрения современных экономических моделей? Сложно сказать. Снижать норму потребления, скорее всего. Резко увеличивать норму накопления. Ограничивать финансовый сектор. Сохранять промышленное производство. Проводить более активную национальную инфраструктурную программу. Вероятно, вводить элементы государственного планирования капиталовложений, — профессор сделал паузу и, улыбнувшись, добавил: — То есть переходить к экономической модели социализма фактически.
По аудитории снова прошла волна смешков, на что Климов пожал плечами.
— В этом и состояла историческая ирония. Чтобы сохранить капитализм, американскому государству пришлось бы ограничить действие капиталистических механизмов. — Он щелкнул пультом, вернув на экран график. — Вместо этого была выбрана другая стратегия: поддерживать уровень жизни за счёт кредита, компенсировать снижение промышленной конкурентоспособности импортом, переносить производство туда, где дешевле рабочая сила, а внутренний спрос поддерживать ростом стоимости активов, задолженности и финансовых услуг.
— Но ведь какое-то время это работало, — вновь раздался голос из зала.
— Разумеется. Исторически обречённые системы вообще могут работать очень долго. Римская империя не исчезла после первого же кризиса, да, собственно, США и сейчас вполне можно найти на карте мира, другое дело, что сверхдержавой это образование назвать уже достаточно затруднительно.
Несколько студентов засмеялись.
— В восьмидесятые наступает следующий этап. Рейганомика.
На доске появились четыре пункта:
— дерегулирование;
— снижение налогов на капитал;
— финансиализация;
— кредитное расширение.
— Вот здесь, — профессор постучал пальцем по столу, — большинство современных исследователей проводит уже не точку бифуркации, а ту самую красную линию. Точку невозврата, если хотите.
— Почему невозврата?
— Потому что после периода Рейганомики восстановление старого промышленного равновесия требовало бы политических мер, противоречивших интересам практически всех господствующих групп американского общества.
Он начал перечислять, загибая пальцы.
— Финансовый капитал был заинтересован в дальнейшей либерализации. Владельцы корпораций — в переносе производства. Средний класс — в дешёвом импорте и росте стоимости недвижимости. Политики — в кредитном стимулировании потребления.
