и щедрое предложение.
Гримм отвернулся с нахмуренным лицом. Мадам поймала его взгляд и едва заметно покачала головой. Он видел, как ее худые пальцы вцепились в подлокотник кресла. Он повернулся к Вольфгангу с теплой улыбкой.
– Ах, полно, полно! – воскликнул он. – Обо всем этом позаботятся. Безусловно, вы не позволите подобным мелочам разлучать вас с бедным старым отцом, который скорбит столь долго в разлуке с вами. Не беспокойтесь чрезмерно о стольких вещах, дорогой мальчик. Все это можно уладить. Не расстраивайтесь! – сказал он, ласково похлопывая Вольфганга по плечу. – Будьте покойны, сын мой. А сейчас, – снова отвешивая учтивый поклон, – мы выпьем немного с нашей дорогой мадам, не так ли?
Четырнадцать дней спустя в Нанси, всё ещё в 33 лье от Страсбурга, Вольфганг нашел время, чтобы обобщить все доказательства преданности Гримма, начал он с извинений в адрес отца. «…Не объявив о моем отъезде к тебе из Парижа, но ускорив всё дело, без всяких предуведомлений, пожеланий и мнений с моей стороны, что я просто не могу описать… Можешь себе вообразить, что господин и госпожа Гримм нарочно устроили так, чтобы я поехал на дилижансе в Страсбург за пять дней, и я только в последний день узнал, что то была совсем другая карета, которая двигалась шагом, лошадей ни разу не меняли, и поездка заняла 10 дней! Можешь себе представить мое негодование! …Когда я сел в карету, то услышал приятную новость, что мы проведем в дороге 12 дней. Ты видишь величайшую мудрость барона фон Гримма! Он отправил меня малой скоростью просто затем, чтобы потратить меньше денег, не задумываясь о том, что конечные расходы окажутся, тем не менее, больше, потому что нужно будет платить столько раз за постой и ночлег! …Разумеется, он пощадил свой кошелек, а не мой, поскольку он заплатил за транспорт, а не за стол и ночлег. Если бы я остался еще на неделю в Париже, я бы смог устроить все сам намного лучше.
Итак, я провел неделю в этой карете, но больше вытерпеть я не смог, и не из-за качки, поскольку возок был хорошо подвешен, а из-за недостатка сна. Мы в пути каждый день с четырех часов, так что вставать приходится в два. Дважды я имел счастье встать в час ночи, поскольку карета отправлялась в два часа. Ты знаешь, я не умею спать в карете… тем не менее мне повезло встретить человека, который мне понравился, немецкого торговца… он тоже сильно устал в пути, поэтому мы с ним покинули ее и завтра имеем счастливую и не слишком дорогую возможность достичь Страсбурга… Я должен еще спросить у тебя одну вещь. Можно мне поставить большой сундук в мою комнату, чтобы все мои пожитки были при мне? Я был бы очень рад, если бы у меня на столе стоял маленький клавир, который раньше принадлежал Фишетти и Русту, потому что он подходит мне больше, чем маленький клавир Штейна… Я не привезу тебе много новых композиций, поскольку я сочинил мало. …Я не привезу с собой законченных вещей, за исключением моих сонат – ибо Легро купил две увертюры и sinfonie concertante. Он считает, что владеет ими полностью для себя, но это не так – они все еще свежи в моей голове, и, как только я буду дома, я запишу их заново!»
Горячее воображение Вольфганга имело иные корни, нежели беспредельное желание приехать домой к Леопольду. Гримм посмеялся над ним, оскорбил честь и его дар, он предал их дружбу. Вольфганг не чувствовал себя готовым покинуть Париж, и он был глубоко оскорблен случившимся.
Но в пути напряжение стало ослабевать. Смена пейзажей пошла на пользу, и хотя приходилось беспокоиться по поводу денег, но отсутствие пытливых глаз и назидательных языков действовало безмерно успокоительно. Когда он со своим другом-торговцем добрался до Страсбурга, деньги практически закончились, и он решил дать концерт. «Я играл совсем один, не взяв с собой нот, чтобы точно не потерять ничего Короче говоря, я заработал три луидора; но главным были те крики bravo и bravissimo, которые неслись со всех сторон… Принц Макс Цвейбрюккенский почтил своим присутствием… Когда все закончилось, я собрался уезжать, но меня убедили подождать до субботы и дать большой концерт в театре, на котором меня принимали так же, к изумлению, к стыду и позору Страсбурга. Управляющий Вильнев дал жителям этого отвратительного города самые плохие характеристики… Расходы на оркестр, который был очень плох и очень дорого стоил, освещение (свечи) и печать, траты на многочисленных служащих и привратников у входа навели на тяжкие размышления… Все присутствующие громко жаловались на подобную нерадивость горожан, и я честно сказал, что если бы заранее предвидел столь немногочисленную публику, то скорее сыграл бы концерт бесплатно, ради удовольствия видеть зал полным… Ей-же-ей, нет ничего более отвратительного, чем пышное угощение на 80 персон, когда за столом только трое… и к тому же было так холодно! Я вскоре, однако, согрелся и, чтобы показать господам страсбуржцам, что я не принимаю всю эту историю близко к сердцу, сыграл довольно много для собственного удовольствия – на целый концерт больше, чем обещал».
В течение следующих шести недель Вольфганг неторопливо путешествовал по Германии. Неспешность его поездки и уклончивый характер отчетов отцу, по большому счету, объяснялись огромным нежеланием столкнуться с реалиями Зальцбурга и страстным желанием приехать к Алоизии в Мюнхен. Он сгорает от любви и совершит сотню окольных шагов, прежде чем приложит усилия, чтобы овладеть предметом своих мечтаний. Если же достигнет желанного, возможно, отшатнется от своего счастья и побежит от любви, как от чумы. Вольфганг не шутя влюблен. Он испытывал это чувство без какого-либо понимания его свойств. Он единственно только знал, что вопрос об Алоизии остается от начала до конца невыясненным. Приходится прощупывать каждый уголок своего сознания, словно стараешься убедить себя, что избавился от тяжелого груза, прежде чем отправиться к туманным горизонтам. Мангейм для этой цели был гаванью, а дом фрау Каннабих, еще не уехавшей вслед за мужем в Мюнхен, – родным пристанищем. «Благодарение Богу, я снова в Мангейме! …С тех пор как я был здесь, я ни разу не обедал дома: здесь меня постоянно ждали к столу. Одним словом, Мангейм любит меня так же, как я люблю Мангейм». Здесь, после месяцев безотрадных, тягостных блужданий в ненавистной чужой стране, – истинный рай.
Он игнорировал сердитые тычки и понукания Леопольда. Он останется в Мангейме на шесть недель или на два месяца ради случайного заработка в
