его, но этого не случилось.
– Алоизия!
Он наклонил голову и прижался губами к ее руке – твердой, маленькой, тонкой и белой – с холодными пальцами, которые он не отпускал. Рука равнодушно лежала в его руке, пока он ее целовал. Когда он поклонился и поднял голову, чтобы посмотреть на нее снова, она уже повернулась к высокому молодцу с лошадиным лицом, стоявшему и произнесла:
– Сморите, мой друг, не ревнуете ли вы к моему новому кавалеру? Видели ли вы когда-либо столь внушительную ливрею?
Грубый хохот детины вторил ее заливистому смеху. Волфганг встряхнул головой и выпрямился. Рот слегка дрогнул. Он посмотрел на нее долгим холодным взглядом. Если сердце его тяжело билось, внешне он был спокоен, и только губы искривились в тонкую, натянутую улыбку. Вольфганг сдвинул каблуки для церемонного поклона и быстро подошел к клавиру. Сел на стул, тщательно поправил полы своего красного сюртука и сделал небольшую паузу, обросил взгляд на немногих старых мангеймских друзей, с беспокойством наблюдавших за происходящим. Взял несколько аккордов и запел… Все узнали популярные скабрезные стишки о Гёце фон Берлихингене[24] и, конечно, знаменитую фразу: «Leck mich das Mensch im Arsch das mich nicht will» («Каждый, кому я не нравлюсь, пусть целует меня в задницу»). Неприличная выходка, конечно; намного хуже вульгарной грубости Алоизии. Но то был типичный восемнадцатый век и типичное миросозерцание среднего класса. Легкий тенор исполнял эти озорные стишки спокойно, а в глубине зала раздавались вздохи удивления и возгласы одобрения. Вольфганг закончил, встал и прошел через зал, чтобы поприветствовать Каннабиха, который порывисто его обнял.
– Ну что ж, мой друг! – сказал Вольфганг, освобождаясь от объятий. – Я, кажется, вижу вон там, в углу, пунш. Или я ошибаюсь?
IX
1779–1782
Так завершилась любовная история юного Вольфганга. Он покончил с мальчишескими мечтаниями, юношеским восторгом, сердечной болью. Один год его жизни был занят туманными мечтаниями, зарождающимися желаниями, несмелым обожанием. И вот теперь он стал настоящим Моцартом, чувствительным и циничным, веселым и верным. И настолько он был сыном своего века, что Алоизия во плоти более не мучила его напоминанием о несостоявшемся счастье. Та, о которой он мечтал, была привлекательна и приятна в общении. Что ж… она стала его хорошим другом. Вольфганг до такой степени жил и дышал музыкой, что легко отделял инструмент от исполнителя, голос – от певца. У Алоизии был великолепный голос, и она была превосходной певицей. Теперь больше не было той, во имя которой можно было творить. Иные уже тогда говорили, что Вольфганг не рожден был для глубокой любви, что его чувства не были искренними и если бы он действительно страдал, не смирился бы с отказом. Подобные суждения чересчур упрощенны и основаны на незнании того горького опыта, который Вольфганг усвоил в течение предыдущего мучительного года. Сердце его было истерзано и разбито в Париже, где принято выдерживать подобные страдания с изяществом и остроумием. Сознательно он этому не обучался, но в Мюнхене показал, что урок, тем не менее, усвоен.
Алоизия Вебер в роли Земиры в опере Андре Гретри «Земира и Азор».
Около 1784 г.
Вольфганг был совершенным музыкантом, с типично мышлением музыканта. Особенностью его является своего рода леность и безынициативность в отношении эмоций и сердечных переживаний. Скрипач, губитель женщин, с томными глазами и скандальной репутацией, в значительной мере есть плод воображения драматургов. Типичный великий музыкант более склонен устроиться возле любой женщины, которая может доставить ему житейский комфорт, обеспечить всем, в чем нуждается его существо. Она избавит его от всего того, что его раздражает, предоставит свободно действовать в его собственном творческом мире. Из этого правила были очень заметные исключения, однако бесспорных подтверждений было больше. Начиная со старого Баха с его 20 детьми до полудюжины выдающихся виртуозов XX века. Конечно, музыканты мало отличаются от остальных мужчин. Но они не склонны в обычной жизни поддаваться искушениям романтической любви, изводить себя в ее сетях. Им знакомо это чувство – и они вкладывают его в свою музыку. Подлинный музыкант – это великий труженик. Он не может предаваться любви, отнимающей мысль, время и энергию. Он должен упражняться по 6–8 часов в день или, если это композитор, вынужден подчинять себя самодисциплине. Закончив свой труд, он оценит поддержку простой, располагающей к себе женщины, которая вовсе не ждет, что супруг будет вести себя, как беспечный любовник. Это отступление относится только к великим музыкантам, и только к мужчинам. Певцы и певицы представляют совершенно иную породу людей.
Такая умственная привычка и жизненный настрой вырабатывались у Моцарта по мере его созревания. Жизненный опыт Мангейма и Парижа ему очень помог. Вот тогда он заметил в себе стремление к простым человеческим отношениям, которые сулили истинный уют и покой, простую верную дружбу, искреннюю физическую близость и человеческую преданность. По природе своей он был очень сексуален, пылок, экспансивен. Но у него не было ни единого мгновения романтической страсти к женщине после Рождественского праздника 1778 года. Он не давал себе труда анализировать этот факт. «Я в самом деле её любил», – говорил он об Алоизии, и он много раз повторял и доказывал, что любит свою жену. Тем не менее, разница между этими двумя чувствами такая же, как и разница между его музыкой «до» и «после».
Дружбой он дорожил всегда, к тому же был сентиментален, как все истинные немцы. Именно ради дружбы он остался с Веберами вопреки Алоизии. Фридолин Вебер от души любил его. Цецилия, не столь возвышенная натура, как ее супруг, к тому же не без того, чтобы присматриваться к Вольфгангу с точки зрения собственной выгоды, всё же была к нему добра и по-матерински нежна. Он привязался всем сердцем к младшим сестрам Алоизии, и они души в нем не чаяли со всей своей детской наивностью. Вскоре он обнаружил, что маленькая Констанция, это живая, игривая, обожающая его милая девушка, с которой приятно находиться рядом. Ей уже исполнилось шестнадцать. В этой семье он был по-своему счастлив, и, при всем желании, даже если бы захотел, он не нашел бы ни времени, ни сил заглянуть в будущее. Веберы протянули к нему руки, и он бросился в их объятия.
После унижения и насмешки Алоизии он остался в Мюнхене рядом с ее семьей. Ему и в голову бы не пришло бежать прочь и в одиночестве лелеять свою сердечную рану. Мюнхен было полон его друзей, все
