гораздо лучше, чем возвращаться в забвение и играть на соборном органе.
Оригинальная партитура оперы Моцарта «Идоменей». 1781 г.
Он не был в Вене восемь лет – с середины 1773 года, когда отец взял его с собой для краткого визита, результат которого был бесконечно важнее, нежели назначение, коего Леопольд ждал, но так и не дождался. Но в тот раз Вольфганг встретился с Йозефом Гайдном, услышал его симфонии и с этого времени стал считать «папу» Гайдна своим подлинным наставником. За год до того случая опера «Луций Сулла», написанная шестнадцатилетним Вольфгангом и поставленная в Италии, провалилась. Когда на пике его формирования произошел этот провал, за которым последовало новое влияние Гайдна, случившееся заставило Моцарта отказаться от итальянских надежд и стать истинно немецким композитором, который, тем менее, отдавал должное итальянскому стилю и песне. Но, как бы сильно ни любил Вольфганг Италию и как бы истово ни стремился он к ней после своего парижского фиаско, он ощущал глубокую, земную жизненность музыки Гайдна, понимая, чем она была для немецкого мира, к которому он сам принадлежал. И когда он наконец прибыл в Вену, которую он вряд ли теперь покинет, в любимую Вену, согретую приходом невыразимо прекрасной весны, он понял, раз и навсегда, что здесь его дом. Всё, что его волновало и на что он надеялся, было сосредоточено в этом чарующем месте. Никакие иные устремления не могли сравниться с желанием обосноваться здесь. Вольфганг никогда так не говорил и, вероятно, не признавался в этом даже самому себе, но с того дня, как он прибыл в Вену, он отказался от мысли вернуться в Зальцбург. В возрасте 25 лет его подавляемая независимость наконец разорвала сдерживавшие узы, и он впервые подумал о себе как о личности, обладающей свободой воли. Отец мог по-прежнему возмущаться, угрожать и командовать, но Вольфганг вскоре научился парировать его наскоки самым ошеломляющим образом: «Что ты сможешь за это сделать?» Как всегда почтительный (в силу привычки) к отцу, он был совершенно откровенен, раскрывая свои планы: Вольфганг надеялся найти место, выступая в качестве исполнителя по контрактам с архиепископом перед столичной знатью. А когда у него бывало свободное время, то находилось множество дел, чтобы его с пользой употребить. Старые друзья, и в первую очередь милые Веберы, были всегда рады его видеть.
Иероним снял многокомнатные номера для себя и своих людей в «Немецком доме» – старинном желтого цвета здании, все еще стоящем позади церкви Святого Стефана, а в то время занятом религиозным братством – Тевтонским орденом (Deutscher Ritterorden). «У меня прелестная комнатка в том же доме, где квартирует архиепископ. Брунетти и Чекарелли квартируют в другом доме. Che distinzione![27] …Мы обедаем около полудня, к сожалению, для меня это слишком рано. За нашим столом сидят два камердинера, слуги (и телохранители), управляющий, герр Зетти, кондитер, два повара, Чеккарелли, Брунетти и – я, ничтожный! N.B. – Два камердинера сидят во главе стола, но я, по крайней мере, удостоен чести сидеть выше поваров! Ну, у меня такое впечатление, будто я в Зальцбурге: за столом отпускают тупые и грубые шуточки. Со мною никто не шутит, поскольку я ни слова не говорю, если и приходится что-то говорить, то я делаю это всякий раз с величайшей серьезностью. А как только отобедал – сразу иду заниматься своими делами. Вечерами нас не кормят, но каждый получает по три дуката. Тут уж можно разгуляться вовсю! Г-н архиепископ добр и славен своими людьми – он отнимает у них возможность заработать, и ничего им не платит».
Ситуация была такой же неприятной, как и в Зальцбурге. «Вчера в четыре часа мы уже давали концерт. Присутствовало не менее двадцати персон высшей знати… Сегодня мы должны идти к князю Галлицыну[28], который вчера тоже был. Теперь я подожду, не получу ли я что-нибудь, и если не получу, то отправлюсь прямиком к архиепископу и скажу ему прямо: если он не хочет, чтобы я что-нибудь зарабатывал, пусть платит мне сам, чтобы мне не приходилось жить за свой счет».
То была милая политика Иеронима, в результате приведшая к полному разрыву. Два месяца Вольфганг существовал в качестве слуги в составе этого штата, появляясь лишь на концертах, которые давал архиепископ, чтобы расплатиться за социальные обязательства. Тем временем Вена была полна людей, которые знали о реальных способностях Моцарта. Он легко мог бы составить круг влиятельных покровителей. Но «это истинная правда – то, что вы пишете об архиепископе, мол, моя персона льстит его честолюбию, – но только что мне от этого толку! И уверяю вас, он действует словно экран, отгораживая меня от других, чтобы меня не замечали!» Эти фразы были взяты из писем Вольфганга, написанных им в ответ на послания, которые Леопольд писал в отчаянных попытках смягчить юношеское возмущение и удержать его от стремления сбросить оковы. Ибо Леопольд прекрасно понимал, что, если Вольфганг доведет дело до разрыва с Иеронимом, в Зальцбурге для него все будет кончено. А вместе с тем придет конец и карьере Леопольда как антрепренера великого гения. Он больше не сможет греться в лучах славы своего сына или пожинать плоды этой славы. То будет полный крах для него и его амбиций.
Вольфганг делал все возможное, чтобы не ускорять разрыва, хотя никогда не сомневался, что это когда-нибудь произойдет. Он был, совершенно независимо от его гениальности, решительно не похож на грубых олухов, которые сочиняли музыку для архиепископа, и вскоре начал действовать совсем не так, как они. Встреч с ним искали влиятельные светские люди, и он шел навстречу их пожеланиям. Он провел слишком много лет при королевских дворах и в аристократических кругах, чтобы переживать из-за стеснения или приниженности. Он бегло говорил по-итальянски, немного знал французский, чувствовал себя непринужденно в обществе, был очарователен. «У графини Тун я обедал уже два раза и почти всякий день бываю там». Речь о престарелой графине, главе знатного австрийско-богемского рода Тун, блистательной светской даме, известной тем, что она покровительствовала музыкантам. Она отыскала Гайдна в нищете и наделила его популярностью, которая позволила композитору получить место при дворе князей Эстерхази. Она была также одной из немногих женщин в Вене, кто был в дружеских отношениях с императором. Он часто бывал в ее доме и был с ней на равных. «Графиня – очаровательнейшая, милейшая дама, какую я когда-либо встречал, – продолжал Вольфганг. – Муж ее, правда, немного со странностями, но он добропорядочный, благородный
