перебрались сюда из Мангейма. Город гордился лучшим в Европе оркестром. Карл Теодор, теперь уже принц-электор (курфюрст) Баварии и пфальцграфства, может еще вспомнить о Моцарте и дать ему какую-нибудь великолепную должность. Вольфганга мало беспокоили обязательства перед Иеронимом в Зальцбурге. Мюнхенский театральный сезон был веселый, с многочисленными оперными постановками в придворном театре. Алоизия выстраивала себе замечательную карьеру, а Вольфганг ей помогал, сочиняя по её просьбам что-то вроде арий. Он взял фрагмент одной из опер Глюка и написал для неё величественную арию «Popoli di Tessaglia»[25] (К. 316), предъявлявшую к исполнительнице высокие вокальные требования, которым она соответствовала. Переходя от сложного sostenuto[26] к блистательной колоратуре, она делала это замечательно. Вольфганг был в восхищении. Они сразу перешли к простым дружеским отношениям, забыв о прежней напряженности, и на ее новых обязательствах перед покровителем, графом Хадиком, узнав о котором, Вольфганг сумел воспринять всю ситуацию с графом достаточно спокойно. Для светской и честолюбивой молодой особы ее поступок был вполне естественным. Спокойствие Вольфганга, как и холодное самообладание, с которым он встретил насмешку и грубый отказ Алоизии, были своего рода эмалью, стилизованной оболочкой, применяемой с неукоснительной точностью манер XVIII века, дабы скрыть подлинные эмоции. Пора эмоционального эксгибиционизма, когда разбитые сердца входят в моду, была уже не за горами. Но во времена Моцарта (хотя тогда было в порядке вещей откровенничать об организме и мозге), сердце и его боль не считались ни чем-то трогательным, ни возвышенным. А Моцарт к тому же обладал кое-чем (что исключалось напыщенными переживаниями романтиков) – чувством юмора как в личной жизни, так и в отношении к внешнему миру. Вообразите Шелли с его фантастическим мироощущением, имеющего хотя бы крупинку моцартовского добродушия! Или Вагнера! Может быть, это жестоко, но, безусловно, правда, что выставленное напоказ разбитое сердце имеет определенно смешные стороны; так Вольфганг, вероятно, еще любя Алоизию, мог посмеяться над собой и написать некоторое время спустя: «
С Лангихой я вёл себя как глупец, но ведь в кого только не превратишься, когда влюблён! …Счастье для меня, что ее муж – ревнивый болван, и не отпускает её никуда, так что мне редко доводится её видеть» (Отцу из Вены от 16 мая 1781 г.). Дело-то, конечно, было не в этом. Лишь много лет спустя, когда Вольфганга уже давно не было на свете, покрытая морщинами старая дама на вопрос об этом юношеском безумстве ответила: «Я не знала, понимаете? Я просто подумала тогда: “Он такой
маленький! ”»
Семейный портрет Моцартов. Слева направо: Мария Анна («Наннерль»), Вольфганг, на стене портрет матери Анны Марии и Леопольд.
Художник Иоганн Непомук делла Кроче. Около 1780 г.
Но если Вольфганг вырос, то Леопольд не знал или не хотел знать об этом. Он бушевал в Зальцбурге и писал письма не терпящим возражений тоном, требуя от своего 23-летнего сына, чтобы тот немедленно возвращался. Вольфганг использовал любые предлоги, чтобы продлить свое пребывание в Мюнхене. Он должен услышать «Альцесту» Глюка. Вынужден ждать подарок от курфюрста. Ищет способ встретиться с Басле. Разумеется, он занялся ею, как только надежды, возлагаемые на Алоизию, рухнули. Долгий период добровольного, мечтательного воздержания закончился, и он жаждал небольшой волнующей молодую кровь игры. Вольфганг пишет отцу, что хочет взять кузину с собой и будет ждать, когда она устроит свои дела. Но Леопольд велел возвращаться домой в обществе торговца по имени Гсванднер (Gswandner), который должен был выехать из Мюнхена 13 января, прибавив: «Если моя племянница желает оказать мне честь своим посещением, она может приехать почтовой каретой 20-го числа». Вольфганг сделал лучше, он выехал дилижансом в условленный день и взял кузинушку Басле с собой.
Несмотря на мимолетные приступы раздражительности у отца, Вольфганг был принят так, как только мог быть принят стареющим, переволновавшимся, любящим отцом – со слезами и поцелуями. Наннерль была в сильнейшем потрясении. Было невероятно тяжело, даже спустя полгода, видеть Вольфганга без мамы. Зато кухарка Тереза, изживая свое горе в тяжких трудах на кухне, стала пичкать Вольфганга жареными каплунами. Басле задержалась надолго и все это время скрашивала его существование легкими шалостями, которые помогали ему забыть о полученной горькой пилюле. Когда она вернулась к себе в Аугсбург, оставив ситуацию неопределенной (так как у него и в мыслях не было завершить дело браком, хотя отец был бы не против), вновь стала получать поразительно бесстыдные письма. Большинство из них представляли чистейший вздор, преднамеренную бессмыслицу – и ничего больше. Одно письмо заканчивалось одой («Zärtliche Ode» – «Нежная ода»), адресованной портрету Басле. «Конец венчает дело», – добавил по-латыни гениальный творец и подписался: «Дворянин фон Свиной Хвост». Далее следовала карикатура, которая менее всего польстила бы даме, к тому же слывшей далеко не красавицей.
То, чем теперь занимался Вольфганг в Зальцбурге, было для него самым легким делом. Он являлся постоянным сотрудником архиепископа, на полном окладе придворного органиста. Это означало, что он должен был занять место за столом для музыкантов при дворе вместе с целой ватагой тех, кого всей душой ненавидел. В этой компании числился беспутный скрипач Брунетти; кастрат Чеккарелли, прекрасный певец с невыносимым характером; целый ряд ничем не примечательных музыкантов, настолько грубых и невежественных, что ничего, кроме отвращения, не могли у Вольфганга вызывать. Здесь же, за одним столом, сидели и камердинеры, лакеи, повара вместе с прочими домашними слугами. Прежде Вольфганг никогда не чувствовал себя столь униженным. Он мог бы погрузиться в пучину отчаяния, но свою службу у Иеронима он не принимал всерьез: ему казалось, что он попросту выжидает. У него оставались прочные связи с Мюнхеном, и он был всегда в курсе новостей о вероятных появляющихся там вакансиях. Тем не менее Моцарт делал все, чего от него ожидат патрон, и даже больше того. Он сочинял многочисленные духовные произведения, симфонии и пьесы для фортепиано, которые, конечно же, он сам исполнял. Без большого энтузиазма он принимал участие в обычных зальцбургских развлечениях. В это время в город прибыла странствующая театральная труппа, актеры дали несколько спектаклей на сцене театра. Вольфганг встретился с постановщиком, умным, грубоватым субъектом, которого звали Эмануэль Шиканедер. Вдвоем они попробовали кое-что сделать в отношении волшебной оперы в восточном духе. Ничего, однако, не вышло, но идея, детище Шиканедера, через много лет вернулась к Вольфгангу, и родилась «Волшебная флейта».
Письмо Моцарта Басле. Зальцбург, 10 мая 1779 г.
Прощаясь в Мюнхене с Веберами, Вольфганг заверил их, что вскоре они снова увидятся, и был
