кавалер». Графиня имела трёх прелестных дочерей, одна из которых была замужем за князем Карлом Лихновским, позже ставшим добрым другом Вольфганга, а затем – покровителем Бетховена.
«У графа Кобенцля я обедал также, и всё из-за его кузины, графини фон Румбек… Теперь моё самое главное намерение здесь – каким-нибудь изящным манером попасть к императору, ибо я ужасно хочу, чтобы он со мною познакомился. Я бы с удовольствием лихо отбарабанил ему всю мою оперу, а потом прилежно сыграл бы фуги, ибо он их любит. О, если бы я знал, что приеду в Вену в пост, я написал бы небольшую ораторию и дал бы ее в театре со сбором в мою пользу, как все здесь делают. Мне легко было бы написать ее заранее, так как я знаю все голоса. Как бы я ни хотел дать публичный концерт, как это здесь заведено, мне этого не позволят, я знаю точно. Ибо представьте себе…» Да, слушайте, отец, поскольку это конец.
«Вы ведь знаете, что здесь есть также общество, которое дает академии в пользу вдов музыкантов. Все, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к музыке, играют там бесплатно. Оркестр состоит из 180 человек, и ни один виртуоз, у которого есть хоть капля любви к ближнему, не отказывается там играть, ибо этим он завоевывает любовь и императора, и публики. Штарцеру поручили меня об этом попросить, и я тут же дал согласие, но прежде я должен был получить разрешение у моего князя. У меня и сомнений никаких не было, ибо это дело божеское, и оно бесплатное, ради одной лишь благотворительности. Но он мне не разрешил. Все здешние знатные люди обиделись на него за это».
Они обиделись на него, это правда, и буря разразилась вокруг бритой головы Иеронима. Голицын лично занялся делом Вольфганга, и, в конце концов, несчастный узколобый церковник вынужден был сдаться. «Я играл на академии вдов в театре у Каринтийских ворот. Мне пришлось играть на бис, ибо аплодисментам не было конца». Приходилось снова и снова начинать сначала. Прошло шесть недель самого унизительного обращения со стороны архиепископа. Позже Вольфганг напишет: «…у меня и в мыслях не было, что я считаюсь слугой на службе, и это имело для меня роковые последствия». Последовали обидные сцены с Иеронимом, однажды, когда он «обзывал меня прощелыгой, недоумком… О, я не хотел бы всё это перечислять вам!» Несмотря на свою невзрачную внешность, приятный нрав и нежное сердце, Вольфганг был с характером – можно даже сказать, с характером крутым. С Иеронимом ему удалось объясниться простыми словами. Однако, будучи чувствительнейшим из всех созданий, Вольфганг страдал ужасно. «Всё то возвышенное, что высказал мне архиепископ во время трех аудиенций, особенно во время последней, и всё то, что этот замечательный слуга господа сказал мне теперь, произвели столь сильное действие на мой организм, что вечером мне пришлось уйти из оперы прямо посреди первого акта, отправиться домой и прилечь. Ибо я весь огнем горел, дрожал крупной дрожью, и меня шатало, как пьяного, по переулку. И на следующий день, как и накануне, мне пришлось остаться дома и весь день до обеда пролежать в постели, поскольку я выпил тамариндовой воды».
При каждой встрече Вольфганг подавал заявление об отставке, но всякий раз оно пренебрежительно отклонялось. Его не принимали всерьез, раз даже его прошение об увольнении игнорировалась. В конце концов, он поспешил к графу Арко, камергеру двора архиепископа, который в свое время не раз давал повод для жгучей ненависти. Разговор, имевший место, стал незабываемым, с безудержным гневом обеих сторон, и Арко в итоге выставил Вольфганга из комнаты. Воспоминания о пережитом унижении не забывались годами, время от времени всплывая в письмах Вольфганга к отцу. Меньше всего из людей движимый злопамятством, он, тем не менее, страстно желал догнать Арко и отвесить ему ощутимый «пинок под зад».
Вена. Вид на собор св. Стефана. Гравюра середины XVIII в.
Ярость Леопольда не поддается описанию. Если он негодовал, когда Вольфганг за три года до этого влюбился в Алоизию, то теперь он просто безумствовал в гневе. Вольфганг совершил нечто худшее, если только такое возможно, чем уход от архиепископа. Он, отказавшись вернуться с людьми Иеронима в Зальцбург, «всё поскорее побросал в чемодан, а мадам Вебер была так добра предоставить мне свой дом». Бедный Леопольд! Его изначальная ненависть к Веберам и страх перед их многочисленными дочерьми пылали вновь, подобно огненной лаве. Вся терпимость, вся доброта, с которой он относился к ним в Зальцбурге, исчезли из-за убеждения, что эта самая Цецилия Вебер – хитроумная и грязная сводня, что дочери её не лучше, чем им полагается быть (памятуя о карьере Алоизии), и что Вольфганг – всего лишь жалкий простак Шоссе д'Антен, которого уже не вырвать из их цепких лап. Но бедный, глупый Вольфганг и не хочет вырываться! А ведь в Вене уйма жилья и гостиниц, где можно поселиться. К тому же у него везде есть добрые друзья. Но он направился прямиком к Веберам, причем в простоте душевной сообщил отцу: «Теперь у меня там прелестная комнатка; здесь я у людей, всегда готовых услужить, которые оказывают мне помощь во всём, что может срочно понадобиться (и что невозможно получить, если живешь один)».
Из всего того, что невозможно получить, если живешь один, больше всего подходит близкая по духу восемнадцатилетняя девушка. Констанция произвела на него впечатление двумя годами ранее, а теперь она превратилась в барышню, уже достаточно знающую жизнь, чтобы видеть, нравится ли она молодому человеку. Мать её всегда была сварливой. Но теперь, теряя надежды на обеспеченную старость, Цецилия оказалась перед угрозой нищеты, и она восприняла эту перспективу хуже некуда. Стала подозрительной, склочной и даже несколько склонной топить свои невзгоды на дне бутылки, хотя Вольфганг «никогда не видел ее нетрезвой». Собственно, не так важно было ее отношение к Вольфгангу, как то обстоятельство, что у нее имелись три незамужние дочери, все без приданого. Намеренно ли она способствовала женитьбе Вольфганга, иногда противодействуя, в иных случаях – оставляя его наедине с Констанцией, только она определенно хотела, чтобы Моцарт женился на ее третьей дочери. Вовсе не восхищение его талантом заставляло ее желать Вольфганга в зятья. Деловой подход. Пусть он без гроша, но перспективы у него неплохие, как у любого другого молодого музыканта. Именно здесь заключен ответ тем, кто вздыхает, считая, что Моцарт не должен был жениться на Констанции. Если не
