едва теплую яичницу-болтунью, в которую, как я поняла, был добавлен радиоактивный краситель.
Интересно, не начну ли я светиться в темноте?
– Тост можешь есть, можешь не есть, – грубо буркнула медсестра. – Но у тебя всего десять минут, чтобы съесть яичницу – до последней крошки, понятно?
Она не стала дожидаться ответа и просто заковыляла прочь, как напыщенный старый пингвин.
Яичница оказалась ужасной на вкус, желудок собирался выплюнуть ее обратно, но я сумела удержать ее внутри. Когда медсестра вернулась, она уложила меня в бутербродницу, сделала несколько рентгеновских снимков, а потом отвела меня вместе с папой в мрачную комнату ожидания, выкрашенную в желтый цвет.
Я думала про маленького мальчика, которого видела там. Из-под пояса джинсов у него выглядывал подгузник. Он сидел за столиком, играя с какой-то штукой, похожей на искореженные американские горки. К деревянному основанию крепилось множество разноцветных металлических проволочек, которые можно было крутить вверх, вниз и во все стороны. Мальчик издавал радостные возгласы «вру-у-ум, вру-у-ум!», проталкивая яркие деревянные шарики по лабиринту проводков. Я никак не могла понять цель этой игры. Там не было никакого начала или конца. Просто какое-то сумасшествие из кучи шариков. И все же мальчик был явно счастлив, толкая шарики туда-сюда, вверх-вниз. Снова и снова.
С одной стороны, эта игрушка казалась мне самой нелепой на свете. Но с другой, я не могла отвести от нее взгляд. Никакой явной цели. Никакой причины для существования.
И тем не менее.
Через час переваривания радиоактивной яичницы медсестра Напыщенный Пингвин вернулась за мной, чтобы сделать новые снимки. Потом еще через час и еще через два часа. Я хотела посмотреть снимки, но не стала просить. Просто сначала съела яичницу, затем сидела неподвижно во время рентгена и наблюдала за пролетающим мимо миром по дороге домой.
Я вдруг вспомнила, что Эмилия и Анна по-прежнему смотрят на меня в ожидании ответа. Но именно в этот момент, сидя за столом перед Пизанской башней из блинчиков вместе с двумя девчонками, которые должны быть моими лучшими подругами, мне ничего не хотелось говорить.
– Все нормально, – соврала я.
Анна дохлебала из стакана остатки апельсинового сока.
– Нормально? – спросила Эмилия. – И что это значит?
Я пожала плечами:
– Да ерунда. Они сделали рентген, потому что доктор решил, будто у меня запор, хотя я говорила им, что просто съела что-то не то. Но они все равно хотели убедиться, что я нормально перевариваю еду. Вот и все. Потом папа привез меня сюда. Говорю же, ерунда.
– О! Понятно, – сказала Анна. – Ну и… значит, все хорошо, да?
– Да. – Я глубже воткнула вилку в башню из блинчиков, пока она не упала. Вилка звякнула о тарелку.
– Ну тогда давайте обсудим Хеллоуин! Пойдем в этом году за сладостями? – спросила Эмилия.
– Я думаю, староваты мы уже для этого, – ответила Анна. – Может, соберемся у меня и будем раздавать сладости…
Анна дернулась, будто ее пнули под столом, и не закончила предложение. У меня не было сил переживать о причине.
Мимо пронесли поднос с едой, и запахи блинчиков и сиропа ударили в нос, будто вонь от свалки токсичных отходов. Я перекинула ногу через скамейку и схватила свой поднос.
– Я на все согласна. Мне пора, пока!
Надо заметить, что ни Эмилия, ни Анна не попытались меня остановить.
Я выбросила еду в мусорку и положила посуду в таз с мыльной водой. Непонятно, как кухонные работники целыми днями выносят запахи помоев и грязной посуды. Я уже собиралась найти туалет, когда из-за спины донесся голос Эллиота:
– Привет!
Я обернулась. Он смотрел на меня с тревогой, озабоченно сведя брови. Я не поддалась порыву обнять его.
– Привет! – ответила я.
– Мама сказала, ты все утро сдавала анализы. Вот же невезуха!
Это был не вопрос, а выражение сочувствия. Мои плечи расслабленно опустились от благодарности.
– И впрямь невезуха, – согласилась я и потянула себя за подол рубашки. – Извини, что так резко сбежала с танцев.
Нахмуренный лоб Эллиота разгладился, в уголках глаз появилась улыбка.
– Ну, ты уже извинялась.
Я опустила глаза в пол. Может, его раздражают мои слишком частые извинения? За неделю после бала я, наверное, уже раз десять попросила прощения. Эллиот отнесся с пониманием, но я все равно чувствовала, что в тот вечер что-то испортила.
Я ж просто мастер ломать то, что еще толком не построилось.
По коридору разнесся гомон из столовой, заполняя тишину между нами. Эллиот откашлялся:
– Это… «Кентукки Кингдом» устраивает на Хеллоуин вечеринку с лабиринтами, угощениями и все такое. Я подумал, может, сходим? Ну, все вместе?
Все вместе?
От такого выражения мое сердце упало: звучит так, будто меня перевели во френдзону. Я растянула губы в улыбке.
– Хорошая идея, – сказала я. – Потом напишешь мне подробности, ладно?
Не дожидаясь ответа, я помахала и метнулась по коридору за угол, в ближайший туалет. Молясь, чтобы никто меня там не нашел. Еще не хватало снова устроить сцену. Кому нужны зрители в момент, когда его рвет радиоактивными яйцами?
«Никто не понимает, – думала я. – Никто не понимает, каково все время чувствовать тошноту, постоянно читать этикетки на продуктах и переживать, что умрешь от анафилактического шока».
Все думали только о танцах и Хеллоуине. А мне просто хотелось перестать тревожиться, что любой кусочек еды может запроситься наружу или убить меня. Я просто хотела выяснить, в чем проблема, и снова почувствовать себя нормальной.
Нормальной. Ха! Что бы это ни значило.
Я склонилась над унитазом, отчаянно надеясь, что не потеряю те несколько калорий из последнего приема пищи, и приняла решение. Я буду не просто избегать орехов. Теперь я буду записывать абсолютно все. Каждый съеденный кусочек, каждый грамм белка и жира, каждое лекарство, каждый глоток – вообще все, что попадает в рот. Я буду отмечать все на бумаге. А потом, когда я точно выясню, от чего мне становится плохо, я всем объясню, через что мне пришлось пройти. Поделюсь со всеми. И моим подругам наверняка станет не по себе из-за того, что они недостаточно меня поддерживали. Папа почувствует себя виноватым за то, что заставлял меня принимать «Миралакс». И в конце концов все будут мной гордится за то, что я все выяснила, и будут благодарны за то, что я не заставила их волноваться по пустякам.
Может быть, именно для этого умерла мама.
Чтобы я могла осознать проблему. Чтобы начала сомневаться во всем.
Чтобы спасти меня.
Я почувствовала надежду. Скоро все наладится. Я сумею все исправить.
Волна тошноты миновала, и я вышла из кабинки, чтобы вымыть руки.
