столицах. В одном доме на Грабен группа приехавших из Англии богатых и знатных наследников основала клуб, в котором Келли и Стораче часто обедали по приглашению лорда Барнарда (правнука Карла II и Барбары Вильерс) или графов Уикома, Кроуфорда, Гранарда, лордов Дунгарвона, Стратхейвена, Карбери, де Клиффорда и других. И здесь же, на Грабен, в укромном зале позади продуктовой лавки, неподалеку от квартиры Вольфганга, эти молодые денди собирались, чтобы покутить, Келли вспоминал, что здесь можно было выпить «
лучшего шампанского и рейнвейна в стране. Здесь мы всегда находили отличный пармезан, анчоусы, оливки и устрицы. Никакие скатерти не предусматривались, но каждый из присутствующих получал большой кусок оберточной бумаги вместо салфетки. Хотел бы я иметь в своем погребе то отличное вино, которое пилось в этой комнате. Всё было очень хорошим, за исключением устриц, которые бывали не слишком свежими; добывать их могли не ближе Триеста, которой весьма далек от Вены, так что они никогда не приходили свежими, но немцы любили их и несвежими тоже».
В модном сезоне, от Пасхи и до отъезда Иосифа в Шёнбрунн в середине лета, князья всех имперских данников съезжались в столицу и открывали собственные городские дворцы. В их числе были графы и бароны из Венгрии и Богемии и другие представители знатных родов из небольших государств Германии и Италии. Развлечения были роскошными, прекрасными и цивилизованными, причем музыка составляла одну из важнейших частей. Городские дворцы представляли собой просторные квадратные сооружения из серого гранита или белого камня, с декорированными барочными фасадами, широкими въездными воротами, которые обычно стояли закрытыми, пока лакей гостя не соскакивал с запяток, чтобы постучаться. Тогда они распахивались и впускали золоченый, украшенный плюмажем и гербом экипаж во внутренний двор, часто закрытый со всех четырех сторон, хотя одна из сторон могла представлять собой стену сада, скрывающую цветники, статуи и фонтан. Дворцы эти строились с невероятным размахом. Парадная лестница обычно была из полированного мрамора и оканчивалась перед большим коридором, за которым открывались дворцовые гостиные.
Комнаты с высокими потолками и двустворчатыми окнами были украшены со всей роскошью барокко. Деревянные части выкрашены в белый цвет с позолоченным орнаментом, стены обиты штофом и парчой, ткани красные, голубые, зеленые, золотистые, розовые. Настенные светильники, великолепные люстры, переливающиеся тысячами кристальных подвесок, ночью озаренные светом сотен восковых свечей. Камины необычны для Австрии – в комнатах обычно имелась печь, встроенная в стену, а с противоположной стороны в ней поддерживал огонь истопник. Простые печки в обычных помещениях были облицованы кафелем, а в парадных покоях это были произведения искусства из белого с золотом фарфора. Мебель была либо французской, либо имитацией в стиле Людовика XV и Людовика XVI, образцы которой богачи, следившие за модой, привозили из Парижа. Ливрейные лакеи в белых париках стояли рядами вдоль стен в залах, сверкая камзолами геральдических цветов великих фамилий, а подача чашечки кофе превращалась в торжественный церемониал целого эскадрона слуг.
Келли был далеко не единственным ирландцем среди блестящих иностранцев в Вене. Иосиф воспользовался гэльским темпераментом и неиссякаемой нищетой, предложив посты в своей армии полудюжине ирландских генералов, причем все они – носители славных старинных имен этой страны. Император полагал, что частица «О» всегда ставится перед ирландскими именами, как своего рода «отчество», и использовал ее как попало. Келли он называл «О'Келли», и это страшно запутывало наборщиков программок для итальянских опер, так что в итоге они решили, что лучше всего будет написать «Ochelli» ввиду сложившейся номенклатуры.
«Ochelli» завел себе друзей повсюду, в свете и в музыкальном кружке Сальери, по-своему столь же блестящем, как и королевский двор. Весь цвет лучших итальянских и немецких композиторов был собран в этом конклаве и в ожесточенном соперничестве. Кроме Сальери, главного капельмейстера по части оперы, должности при дворе имели Диттерс фон Диттерсдорф, Мартини, любимец Иосифа (настоящее имя Висенте Мартин-и-Солер, испанец, причем никак не связанный со старым падре Мартини из Болоньи), и Ригини, небольшого дарования, что даже тогда не имело значения. Немецкие музыканты, ни одному из которых не удалось произвести на Иосифа впечатление пропорционально их окладу, включали Хоффмайстера, Альбрехстбергера и Ванхаля. Глюк, великий «французский» композитор, ждал выхода на пенсию, а Гайдн жил в сельском уединении в Айзенштадте у Эстерхази, изредка ненадолго наезжая в столицу. И, наконец, усердно трудясь ради места под солнцем, – Вольфганг. Его соперники, однако, считали его опасным. В нем было слишком много гениальности, его музыка была слишком полна необычной и дерзкой гармонии. Они считали, что она крайне меланхолична – и не могли понять её. Того, что им было не понять, они не любили и опасались. Его музыкальное настроение было самым серьезным из всего, что когда-либо слышал мир. Его мастерство контрапункта потрясало. В нем было слишком много уверенности. Не успехи его поддерживали… Но тогда что, как не собственное мнение о самом себе, делало его столь уверенным? Когда император сказал ему, что в арии из «Похищения» слишком много нот, Вольфганг ответил: «Ровно столько, сколько нужно, ваше величество».
Он постоянно появлялся в сановных дворцах и очень рано научился не поддаваться их великолепию, но его положение было таким же, как у любого другого артиста, приглашенного в высшее общество. Он прекрасно осознавал, что его приглашают из-за его пианистической виртуозности, и, в отличие от Бетховена он никогда не допускал грубых ошибок, свидетельствовавших о нелепых социальных амбициях. В этом единственная причина его счастья в браке. Там, где Бетховен вечно агонизировал в безнадежной страсти к какой-нибудь титулованной и недоступной женщине, Вольфганг крепко помнил, что они с Констанцией стоят на одной ступеньке социальной лестницы и что счастьем для обоих станет умение удержаться на ней. Он гордился своим достойным, хоть и скромным, происхождением и, знакомясь с людьми, признавал их ментальное равенство.
Келли вспоминал, как однажды вечером «пошел на концерт знаменитого Кожелюха [чешский композитор]. Я встретил там композиторов Ванхаля и Диттерсдорфа, но подлинной наградой для меня в моей музыкальной судьбе стало то, что они познакомили меня с этим чудом гениальности – Моцартом. Он оказывал любезность всей компании, исполняя на пианофорте фантазии и каприччио. Его чувство, беглость его пальцев, безупречное исполнение и сила его левой руки в частности, и очевидная вдохновенность его модуляций поразили меня. После этого замечательного выступления мы сели вместе ужинать, и я имел удовольствие занять за столом место между ним и его женой…»
Вольфганг сразу же привязался к своему ирландскому соседу. Два худеньких светловолосых человека имели много общего; Вольфганг особенно любил хорошее пение, а Келли любил хорошую музыку для
