Эммануилом. Но когда маленькому Эммануилу было 12 лет, умерла его мать. Вскоре отец женился на католичке, в связи с чем и он, и все его дети были крещены, семейным именем стало Да Понте, а в качестве крестильных имен были распределены подходящие христианские имена. Лоренцо был обучен церковью, начал свою карьеру как аббат, и тут то ли молодость, то ли дьявол, а может, собственные наклонности – в сочетании с пагубной атмосферой Венеции – заставили его погрузиться в водоворот греха, который закрутил его и помчал по всей Центральной Европе. Аббат не выявлял особого желания высвободиться из пагубных пут, но в 1792 году – всё ещё будучи аббатом! – он женился, однако сопутствующее этому остепенение пришло значительно позже. Он вместе с невестой перебрался в Лондон, где надеялся вернуть дружбу прежних венских дней – с Келли и Стораче и, кстати, учеником Вольфганга Томасом Эттвудом. Он не только потерпел неудачу – пасть долговой тюрьмы уже зияла перед ним, да так широко, что мистер Да Понте сообразил: пора двигаться дальше. Поскольку двери всех континентальных столиц были перед ним закрыты, выбор у него был небольшой – ехать на запад! В результате он прибыл в Филадельфию на таможню утром 4 июня 1805 года и, в конце концов, оказался в Нью-Йорке, и там, в книжном магазине Райли на Бродвее, свел знакомство в Клементом Муром, будущим автором стихотворения «Однажды ночью перед Рождеством».
Прекрасное образование Да Понте и его всеобъемлющее знание классической литературы, а также личное обаяние и безупречные манеры сделали его главным светским львом сезона 1807 года. Его супруга, урожденная Анна Селеста Граль, являла собой прекрасное ему дополнение, и они процветали, хотя жизнь не переставала преподносить им сюрпризы. Он давал частные уроки итальянского языка молодым модным нью-йоркцам, и через мистера Мура, одного из попечителей, прошел в штат Колумбийского колледжа и стал первым профессором итальянского языка. Он также зарабатывал себе на жизнь и другими начинаниями – фермерством, перегонкой бренди и торговлей в продуктовой лавке. Как гражданин нового мира, он жил в разных удаленных местах штатов Пенсильвания и Нью-Джерси и оставил многочисленное и талантливое потомство, которое, частично сохраняя верность святой католической церкви, а частично примкнув к различным направлениям в протестантизме, продолжает процветать и по сей день.
Лоренцо был закадычным приятелем Казановы, поклонником его вплоть до подражания. Во время их последней встречи в Дуксе он нашел Казанову за написанием «Мемуаров», что, в свою очередь, навело Лоренцо на определенные мысли. Плоды этих раздумий проявились в Нью-Йорке в 1826 году, и как раз там он описывает встречу с Вольфгангом в тот вечер в Вене, «в доме барона Ветцлара, его большого поклонника и друга. Хотя и наделенный талантами выше, вероятно, чем любой другой композитор в мире, прошлого, настоящего и будущего, Моцарт, из-за интриг своих соперников, никогда не имел возможности проявить свой дивный гений в Вене и жил в безвестности и непризнании, словно бесценный алмаз, зарытый в подземельях, скрывающий все сверкающее совершенство своего великолепия. Я не могу без ликования и самодовольства вспоминать, что только благодаря моей настойчивости и твердости Европа и весь остальной мир владеют изысканными вокальными композиция этого удивительного гения. Несправедливость и зависть журналистов, газетчиков и особенно биографов Моцарта никогда не позволяли им уступать такую славу итальянцу; но вся Вена, все, кто знал его и меня в Германии, Богемии и Саксонии, вся его семья и более чем кто-либо – барон Ветцлар, под чьим кровом впервые вспыхнуло это благородное пламя, должны засвидетельствовать истину, которую я сейчас открываю».
Лоренцо недолго пробыл в Вене и очень скоро получил должность придворного либреттиста, ибо «Сальери справился с этим делом так ловко, что я отправился к цезарю на свою первую аудиенцию не затем, чтобы просить о милости, но чтобы благодарить за нее. До этого случая ни разу я не говорил со своим монархом. Каждый мне твердил, что Иосиф – самый гуманный и обходительный из государей. И всё же я не мог предстать перед ним без величайшего благоговения и волнения. Но веселое выражение его лица, учтивость его интонаций и, в первую очередь, совершенная простота его манер и одежды, чего я и мечтать не мог найти в короле, не просто восстановили мое самообладание, но и пошатнули мою уверенность, что я стою перед императором. Мне приходилось слышать, что он часто судил о людях по их лицам: моё ему не могло не понравиться, учитывая ту любезность, с которой он принял меня, и то радушие, которым он удостоил меня на этой первой аудиенции.
Проявляя огромное любопытство к любым предметам, он задал мне множество вопросов о моей стране, моих занятиях, о причинах, которые привели меня в Вену. Я отвечал на все кратко и по существу, что произвело на него, похоже, благоприятное впечатление… В конце он спросил меня, сколько пьес я написал, и я откровенно ответил:
– Ни одной, сир!
– Прекрасно, прекрасно! – ответил он, улыбаясь. – Так, значит, у нас будет девственная муза!»
Лоренцо да Понте. Гравюра 1790 г.
И это был монарх, который смог оставить Вольфганга, единственного композитора Вены, без признания и без места! Иосиф, без сомнения, был большим человеком, прекраснейшим среди просвещенных правителей XVIII века, подлинным великим покровителем искусств. Однако во многих случаях он оказывался невежественным, по причине недостаточного образования, а его ранняя выучка политесу только сделала его опасно неискренним. Ему, как ни странно, не хватало высокомерия и деспотизма Габсбургов, а его обезоруживающее личное обаяние вызывало симпатию у всех творческих людей, которые его знали. Тем не менее он обращался с ними (и многими еще, кто от него зависел) настолько подло, что Хорас Уолпол дал ему прозвище «Его Имперская Жадность».
В то время императору было всего 42 года, но он проживал свою личную жизнь, как старый и печальный человек. У него не было императрицы. Его обожаемая первая жена Изабелла Пармская умерла десятью годами раньше, а вторая, ненавидимая, королева-консорт Йозефа Баварская умерла в 1767 году, сделав его окончательно несчастным. После этого, помимо обычных любовных историй, от которых пренебрежительно отмахиваются окружающие, он не получал удовольствия ни от одной женщины, за исключением нескольких пожилых знатных дам из придворного общества, которых он любил навещать у них дома в качестве приватного гостя. Так его дружбы была удостоена графиня Тун, как и графини Лихтенштейн, Шварценбург и Лобковиц. Истинным удовольствием для Иосифа было посещение концертов и оперных спектаклей, обычно в его
