пения; еще их объединяла неподдельная искренность характеров, что не совсем обычно в тех кругах, где они вращались. Уже тогда Келли распознал истинное величие Вольфганга, хотя он не мог в полной мере оценить его гений, пока не был написан «Фигаро». Он увидел Вольфганга просто «
необычайно маленьким человеком, очень тонким и бледным, с роскошными светлыми волосами, которыми тот весьма гордился. Он сердечно пригласил навестить его в своем доме, чем я воспользовался и провел там большую часть своего времени. Он всегда принимал меня с добротой и гостеприимством. Он был весьма неравнодушен к пуншу, и я видел, как он поглощал означенный напиток. Также он обожал бильярд, имея у себя в доме отличный бильярдный стол. Множество раз я играл с ним в эту игру, но всегда оказывался на втором месте. Он давал воскресные концерты, которых я никогда не пропускал. Он был добросердечен и легко прощал, но так придирчив, когда он играл, что если возникал малейшим шум, он мгновенно прекращал игру. Он однажды посадил меня за фортепиано и отдал должное моему первому учителю, который правильно поставил мне руку для игры на инструменте. Он беседовал со мной, и это я счел для себя большим комплиментом. Я сочинил маленькую пьеску на слова канцонетты Метастазио 'Grazie agl' inganni tuoi', которая всегда пользовалась большим успехом у публики, когда я исполнял ее. Она очень простая, но ей повезло понравиться Моцарту. Он взял ноты и сочинил на эту мелодию вариации, которые были воистину чудесны, и в дальнейшем он был настолько добр и снисходителен, что всегда при каждой возможности исполнял ее».
Время Вольфганга было теперь заполнено концертами и работой над созданием целой вереницы замечательных фортепианных пьес. Перед каждым его выступлением ждали, что он напишет новый концерт или набор вариаций, и он оказывал настолько стесненным во времени, что его манера откладывать главное на самый последний момент все более и более прочно входила в привычку. Длительное использование натренировало его память для выполнения всего, что он от неё ждал.
Апрель 1794 года: «Сейчас у нас здесь знаменитая мантуанка Стриназакки, очень хорошая скрипачка. Я сейчас пишу сонату, которую мы будем в четверг играть вместе в театре на ее Академии». Но что-то стряслось у Вольфганга – то ли слишком много гостей, то ли более спешная работа, но он не нашел времени записать ля-бемольную сонату для скрипки и фортепиано (K. 454) – до самого вечера среды, когда бедная Стриназакки была уже вне себя. Он выслал ей её партию точно ко времени, то есть накануне концерта, в четверг. Вечером он пришел в театр со спокойной, жизнерадостной ухмылкой. Император находился в своей ложе, соната, исполненная без единой репетиции, была принята очень тепло. Однако Иосиф взглянул на пульт с нотами в свой лорнет. Когда закончилось исполнение сонаты, император подозвал Вольфганга и попросил показать ему партитуру… Как он и предполагал, листок нотной бумаги оказался чистым, но, разумеется, с расчерченными нотными станами.
– Что? – воскликнул его величество. – Вы опять за своё?
Вольфганг почтительно поклонился.
– С позволения вашего величества, – ответил он, – ни единой ноты не было пропущено.
На что, разумеется, ответа не последовало.
Силуэтный портрет Регины Стринасакки
Однако Вольфгангу всегда удавалось выкроить время для вечеринок. Однажды вечером в начале 1783 года он зашел к барону Ветцлару, где веселье было в самом разгаре. Гостей было множество. Вольфганг пробирался сквозь толпу к чаше с пуншем, расправляя кружева и торопливо кивая знакомым, когда к нему подошел Ветцлар, который вел за руку высокого смуглого мужчину весьма необычной наружности. Лет ему можно было дать сколько угодно, хотя на самом деле – не более тридцати пяти, из-за того, что его необычайно длинная, твердая челюсть выпячивалась под тонкими губами, глубоко провалившимися в ту часть черепа, где должны были быть зубы. Выше глубокой впадины рта торчал, как огромный клюв, нос, разделяя два горящих, черных, как угли, глаза, глубоко сидевших под прекрасным, умным лбом. Мерцание и задор этих глаз смягчали тяжелые морщины провала (из-за отсутствия поддержки изнутри) изначально впалых щек, а высокие скулы создавали еще два дополнительных выступа. Двигался человек на удивление неловко, руками, сцепленными за спиной, раскачивая трость, выбрасывая нижнюю часть тела вперед и поддерживая плечи в каком-то преувеличенном изгибе. Одет он был с чрезмерным щегольством и излишеством, и его нескладная фигура была завернута в вышитые ткани, батист, кружева, разрезной бархат с причудливыми пуговицами; он был увешан множеством сверкающих безделушек, так что Вольфганг в своем лучшем сюртуке и атласном жилете, перекрещенном двумя цепочками от часов, сильно уступал этому портновскому чуду.
Ветцлар по-итальянски сказал:
– Вольфганг, я хочу тебе представить аббата Да Понте, Лоренцо Да Понте, нашего нового придворного поэта и либреттиста.
Вольфганг поклонился и пробормотал:
– Очень рад.
Аббат (аббат – в таком обличье?) тоже поклонился, весьма изысканно, и с сильным венецианским акцентом, заметно пришепетывая ввиду отсутствия зубов, выразил свое крайнее восхищение.
Если Вольфганг еще не догадался, кто этот эксцентрик, если он не был в курсе, что этот человек считался способным поэтом, он мог бы и позволить себе слегка скривить губы. Он, однако, уже слышал о недавнем визите доктора Понте в Дрезден, примерно в то самое время, когда Дураццо, по приказу камергера двора графа Розенберга, собирал Келли и новую итальянскую оперную труппу в Венеции. В Вене о Да Понте ничего не было известно, за исключением того, что он привез записку для Сальери от поэта Маццолы, записку, которая содержала столь восторженные похвалы «моему возлюбленному Да Понте», что Сальери не составило никакого труда тут же расположить императора к её предъявителю. Вскоре появились сведения, что Да Понте покинул Дрезден по настоятельному совету тех, кто видел ужасные последствия незаконных отношений одновременно с квартирной хозяйкой и двумя ее юными дочерьми. Его выгоняли (или он сам скрывался) из целого ряда мест проживания при подобных, если не точь-в-точь таких же обстоятельствах. Ему удавалось питаться и добывать свою роскошную одежду с помощью дерзких эскапад, мало чем отличавшихся от поступков синьора Джакомо Казановы, знакомство с которым он свел незадолго перед этим. Он вдобавок укрепил свою репутацию созданием многочисленных стихотворений всякого сорта, на итальянском языке и на венецианском диалекте, и ко времени своего внезапного отъезда из Дрездена был занят благочестивой работой по переводу отдельных псалмов.
Он появился на свет в 1749 году в Сенеде, в Венецианской республике. Его родители были ортодоксальными иудеями по фамилии Конельянои и отец назвал его
