придворном театре, но не всегда. Едва ли случалось то или иное важное музыкальное событие, чтобы императора не было в его ложе от начала до конца представления. Чтобы обожать музыку, ему не нужно было читать книги.
Большую часть года он держал свой двор в Хофбурге, городской резиденции, где беспорядочная архитектура четырех столетий вылилась в прекрасное целое неповторимой красоты. Внутри городских стен находились внутренние дворы XIII века, мраморное великолепие просторных галерей и громадных лестниц во вкусе Великого Монарха (Людовика XIV); чарующе прекрасный дворцовый театр в стиле самого Иосифа и его эпохи; праздничный Редутензал с белоснежными стенами, блистающими хрустальными люстрами, большими зеркалами, сияющим гладким паркетом и высокими хорами. Здесь же великолепный зал для жё-де-пом (Jeu de Paume[36]), любимой игры императора, и салоны, отданные для развлечения публики, от мира благородных господ до творческих людей Европы. Ежедневно в пять, после обеда, неизменно состоявшего из одного блюда – вареного бекона, которое люди, зная о его пристрастии называли kaizerfleisch, Иосифа можно было видеть прогуливающимся в коридоре, примыкавшем к столовой, одетого в униформу зеленого и белого цветов и с красными отворотами, и, «находясь там, он был доступен для жалоб самых скромных из своих подданных; выслушивал их со вниманием и был готов удовлетворить их ходатайства». Слушая просителя, будь то дровосек из Венского леса, протестующий против алчности своего хозяина, или вдова придворного художника, хлопочущая о назначении пенсии, он «непрерывно опускал круглые шоколадные конфетки, которые вынимал из жилетного кармана», себе в рот. Был он высокий, красивый мужчина с добрым и умным лицом. Он ходил без парика, просто завивая и укладывая собственные волосы, которые не пудрил, за исключением парадных случаев.
Император Иосиф II. Художник Франц Николаус Штрайхер. Около 1780 г.
Белый парадный парик к этому времени совсем исчез, да и обычай пудрить волосы на повседневной основе постепенно сходил на нет, исключая разве что таких педантов, как князь Кауниц, которого за ежедневным туалетом «обслуживали четверо слуг с пуховками, сыпавшими на него пудру к полному его удовлетворению, а он тем временем расхаживал по комнате в маске». Кауниц был пережитком, со всеми его идеями, унаследованными от царствия Марии Терезии, но Иосиф, с его величайшей решимостью, приложил все усилия, чтобы изменить старый порядок. Было ли это радикальным общественным шагом, таким, как закрытие монастырей, или радикальным шагом в частной жизни, как разрешение иметь только одного лакея, прислуживающего за обеденным столом, его нововведения всегда вызывали возражения.
Не чуждый самоограничений, император всегда вставал в пять утра, его пример вызвал подражание, естественно, без особой радости, но у подавляющего большинства. Даже Вольфганг имел домашние сложности в связи с модным ранним подъемом. Он взял служанку «из одного сострадания, чтобы как-то поддержать, ведь у нее в Вене никаких знакомых не было». Она писала своей матери, и, поскольку адрес был написан таким манером, что на почте его бы вряд ли приняли, «я сказал ей, чтобы она изволила надписать адрес заново. Забавы ради, а главное – горя желанием дальше ознакомиться со столь замечательным слогом, а вовсе не из желания выведать секреты, я вскрыл письмо. Она жалуется, что ей приходится чересчур рано вставать и слишком поздно ложиться. Мне кажется, что с 11 часов до 6 часов можно прекрасно выспаться. Ведь это семь часов. Мы сами ложимся спать в 12 часов, а встаем в половине шестого или в пять, потому что почти каждый день рано поутру ходим в Аугартен. Потом она жалуется на еду, причем в самых грубых выражениях: мол, ей приходится подыхать с голоду. У нас у всех вчетвером – у меня, моей жены, кухарки и у неё самой – еды меньше, чем обычно у них вдвоем с матерью».
Как Вольфганг умудрялся иметь двух, а иногда и трех служанок, становится ясно, когда он сообщает, что «мы обещали ей 12 гульденов в год, и она очень была этим довольна, а теперь в письме на это жалуется. И что же ей такого приходится делать? Вытирать со стола, подавать и уносить еду, помогать моей жене снимать и надевать платье. В целом же, если не считать шитья, она самая что ни на есть неуклюжая и глупая особа на свете». Вольфганг сделался настолько озабочен своей домашней чертовкой, что явно от души наслаждался собственным письмом. «Она не может даже огонь развести, а уж не говорю о том, чтобы кофе сварить А ведь девушка, которая желает быть горничной, должна всё это уметь. Мы дали ей один гульден. На другой день она опять потребовала денег. Я потребовал от неё представить мне счет о её расходах, и выяснилось, что больше всего уходит на пиво. С ней приехал некий г-н Иоганнес, но ему было не позволено показываться мне на глаза. Дважды, пока нас не было дома, он приходил, оба раза велел принести вино, а девица, которая к вину не приучена, так надиралась, что на ногах не могла стоять, а в последний раз заблевала всю свою постель! Кто после этого будет держать у себя такую особу? …P.S. Пожалуйста, не забудь прислать мне пряжки со следующим дилижансом. Мне до смерти не терпится их увидеть».
В августе Наннерль вышла замуж за барона Берхтольда цу Зонненбурга и уехала в его дом в Санкт-Гильгене, недалеко от Зальцбурга, и там она провела остаток долгой жизни со своими воспоминаниями. Вольфганг и Констанция не поехали на свадьбу, но Вольфганг написал Наннерли длинное письмо с поздравлением и советами. Он был сильно озабочен Леопольдом, «… который отныне будет совершенно один!» Вольфганг хотел повидаться с отцом, ушедшим в отставку с пенсией, назначенной архиепископом, чтобы любимый батюшка провел остаток своих дней в мире и покое. Некоторые угрызения совести, возможно, были как-то связаны с этой пустой надеждой.
Он писал сестре: «А теперь я шлю тебе тысячу добрых пожеланий из Вены в Зальцбург, особенно сейчас, когда вы можете жить отныне вдвоем так же счастливо, как мы двое здесь! И прими сей добрый совет из поэтической сокровищницы моего разума. Внимай!
Во браке многое узнаешь,
о чем знать прежде не могла,
и опыт вмиг тебе подскажет,
как Ева делала однажды,
что Каина на свет произвела.
Но брачный долг, поверь, сестричка,
приятен – лишь нужна привычка.
Ведь он, ей-богу, не тяжел,
хоть дело всякое двояко,
и, радостей вкусив во браке,
