class="v">ты в нем найдешь щепотку зол!
И если муж не в духе, грозен,
упреки сыплются, угрозы,
а в этом нет твоей вины,
знай, это мужнины причуды,
Ответь: «Тебе покорна буду
Все дни – но ночи все – мои!»[37]
У Вольфганга была веская причина желать Наннерль брака столь же счастливого, как и его собственный. Его брак сложился удачно, с персональной точки зрения, и если бы он смог обеспечить свою жизнь в экономическом смысле, то был бы вполне счастливым человеком. К этому времени он уже начал привыкать к незначительным обязанностям и знал, что его главная ошибка заключалась в неумении обращаться с деньгами.
Ранней весной 1784 года он пришел домой, помахивая небольшой конторской книжкой ин-кварто.
– Что это, Вольфганг?
– Моя книга учета! – ответил он гордо. – Смотри, тут есть графы, куда надо записывать всё, что получаешь, и всё, что тратишь! Всё, что угодно. Разве не замечательно?
Констанция улыбнулась:
– Что ты будешь с ней делать?
– Что делать? Как что? Вести учет, конечно же. По ней будет видно, сколько я зарабатываю и сколько мы тратим и куда уходят все эти проклятые гульдены и крейцеры, когда у них вырастают крылышки и они улетают!
Он сел за стол, подвернул свои кружевные манжеты, обмакнул гусиное перо в чернильницу и придвинул к себе длинный лист бумаги. Констанция время от времени смотрела через его плечо. На листе он перечислил все пункты дохода с начала года: столько-то – за уроки Эттвуда, столько-то – от Барбары Плойер (которой он только что сочинил блестящий фортепианный концерт соль мажор, К. 453); столько – от издательства «Артария», за фортепианную сонату до минор (К 457), столько – от князя Кауница за концерты, и столько – от графа Зичи. Когда все графы были аккуратно заполнены, получился достойный итог. Вольфганг в дальнейшем стал записывать свои траты в новую бухгалтерскую книгу, ежедневно подходил к столу и тщательно заносил в книжку каждую потраченную медную монету. На праздник мая в 1784 году он пришел домой с цветами для Констанции и после записал: «Два ландыша… 1 крейцер». Однажды его увлекло чудо. Он проходил мимо лавки, где продавались птички и зверьки и вдруг остановился как вкопанный, услышав птичье пение.
Вольфганг заморгал, просунул голову в приоткрытую дверь лавки, уставился, не видя. Невозможно! Птица напевала Аллегретто из его концерта соль мажор[38], написанного за пять недель до этого. Вольфганг сделал глубокий вдох и ворвался в лавку.
– Где эта птица? – воскликнул он. – Я сошел с ума?
Владелец показал клетку. В ней сидел скворец. Вольфганг заглянул внутрь:
– Сколько?
– Сорок четыре крейцера.
Вольфганг вынул кошелек, отсчитал деньги, положил их на прилавок и схватил клетку. Он помчался домой.
– Штанци! – кричал он. – Штанци-Марини, посмотри, что я принес!
Скворец пережил этот прием, а Вольфганг записал расход в книжицу. Под ценой он записал песенку, один к одному, но в соль мажоре и с мелизмами, с первыми пятью тактами своего Аллегретто. Дальше он написал: «Это было приятно». Совпадение, но если всю хронологию этого события повернуть вспять, поверить в него было бы гораздо легче, потому что скорее Вольфганг мог перенять мелодию у птицы. Но всё в действительности вышло наоборот. В своей новой страсти к порядку он зашел так далеко, что вместе с хозяйственными расходами начал вести каталог своих произведений – и вел его до конца жизни, хотя расчеты вскоре были заброшены. В каталог с розовой обложкой был вписан этот концерт 12 апреля, а покупка скворца была отмечена в хозяйственных расходах только 27 мая 1784 года.
XII
1784–1785
Осенью того же года Вольфганг был безумно занят домашними делами. Он ждал разрешения от бремени Констанции в первые дни октября, но уже 21 сентября она родила второго ребенка, Карла. И вновь им пришлось позвать Цецилию Вебер, самую назойливую тещу, которая пришла, чтобы брать на себя ответственность, носить ключи, отдавать приказы и заставлять кухарку бунтовать. С ней пришла и одна из дочерей, Зофи. Сжав обеими руками кружащуюся голову, Вольфганг сбежал вниз по лестнице и попросил домовладельца Иоганна фон Траттнера стать крестным отцом младенцу. Потом он помчался дальше, чтобы искать ребенку кормилицу, а жене – горничную, которая заменила бы нерадивую Лизерль из Зальцбурга. Каждый раз, когда малыш засыпал в присутствии хмурых женщин, которые с поджатыми губами ходили на цыпочках, Келли или Стивен Стораче, или Жакен, громко топая, взбегали вверх по лестнице, чтобы поиграть в бильярд. И тогда из приоткрытой двери возникало широкое лицо Цецилии, и она шипела «т-с-с», но не успевала предотвратить детский плач из колыбельки. Повитуха требовала свои деньги, аптекарь торопил со своими. Вольфгангу казалось, что счета, выставленные мясником и булочником, достаточно велики, чтобы накормить полк. Проведя лето с ленцой, теперь он должен был наверстывать, чтобы расплатиться со всеми. Но как? Ага! Танцы всегда сулили быстрый доход. Он немедленно присел в уголке и стал быстро переворачивать страницы нотной тетради: «Пять менуэтов», «Шесть контрдансов», «Два менуэта с контрдансом» (К. 461–463). Он быстро продал их за наличные и уже спешил домой с намерением оплатить все счета. Но, войдя в тесные комнаты, остановился: женщины сновали туда-сюда (откуда взялись они, эти женщины, кстати?) В кухне гремят сковороды, суповая тарелка на клавире, детские пеленки – на лучшем кресле. Он вздохнул и сунул руку в карман, наткнувшись на набитый кошелек. Прекрасная мысль! Почему бы не переехать, сию же минуту, в новое хорошее жилище, в какую-нибудь комнату, свободную от всех этих женщин и грязных тарелок! Он вбежал в спальню.
– Штанци, – произнес он, присев на краешек кровати и обняв свою бледную женушку. – Скажи, дорогая, ты хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать?
– Что-что? Ах, Вольфганг! – она закрыла глаза и вздохнула.
– Но, Штанци, чтобы ехать в славный, чистый дом с просторными комнатами и…
– Ты опять, Вольфи? – она стянула на груди концы шали. – Нет! Не надо!
Он наклонился к ней и принялся целовать лицо и шею, щекотал подбородок, ласково покусывал мочку уха.
– Не сбивай меня, Штанци. И не ворчи на своего Вольфи!
Он перецеловал каждый пальчик у нее на руках. Она открыла свои черные глаза и нервно засмеялась.
– Ты уже хорошо себя чувствуешь, милая? Хочешь, я пойду и поищу чудный домик для маленькой женушки и большого сыночка? Скажи «да», любимая! Вот и умница! Я знал, что ты согласишься.
Он схватил треуголку и снова выбежал
