из дома. Новую квартиру искал со знанием дела, и вскоре нашел то, что искал: напротив Штефансплац на Шулерштрассе, 846 (сейчас это дом № 8). Свободного места столько, сколько ему надо, в первом этаже, так что Констанции будет удобно, арендная плата – 460 гульденов в год. Великолепно!
– Мы будем здесь на следующей неделе, – сказал он новому квартирному хозяину, когда уплатил первый взнос. – Проследите, чтобы комнаты были готовы к нашему переезду.
Они торжественно въехали, и Вольфганг был так доволен собой, что написал фортепианный концерт си-бемоль (К. 456), такой же бодрый, как и его тогдашнее настроение. Затем он немного угомонился и пять дней спустя, в серьезном ключе, как настоявший отец семейства, написал ставшую знаменитой Сонату до минор (К. 457). Он посвятил ее своей ученице, фрау Терезе фон Тарттнер, возможно, в качестве утешения за то, что выехал с квартиры ее мужа на улице Грабен. В следующем году он написал до-минорную (К. 457) великолепнейшую и величайшую фантазию, и послал ее с тем, чтобы ее исполняли вместе с сонатой, что с тех пор и делается. Траттнеры остались близкими друзьями, тем более что они стали крестными всех детей Вольфганга; Йоганн крестил мальчиков, а Тереза – девочек.
Вольфганг явно выбрал новый дом более мудро, чем все предыдущие, и проживал он в нем дольше всего. Как только Констанция окрепла, она принялась за домашнее хозяйство с таким рвением, какого не показывала ни раньше, ни после. Возобновились воскресение утренние квартеты, которые замерли было с рождением Карла и переездом, и Вольфганг стал строить серьезные планы на зиму, требовавшие сил: масштабные клавирные концерты и соответствующее количество новой музыки для исполнения на этих концертах. Кроме того, он очень хотел закончить цикл из шести квартетов для «папы» – Гайдна. Девятого ноября он закончил и внес в свой каталог четвертый из цикла, любимый си-бемоль мажор «Охота» (К. 458).
К концу года Леопольд ответил на постоянные приглашения сына и обещал приехать в Вену с визитом в начале февраля. Вольфганг отреагировал, как маленький мальчик. Он бросился заканчивать всю запланированную работу, чтобы у него было много новых сочинений, которыми он сможет доказать отцу, что он трудолюбив и серьезен. Список его абонентов к предстоящим концертам в пост был длиннее, чем когда-либо, а календарь с приглашениями выступить в аристократических домах был заполнен до отказа. Но наличных денег, как водится, не хватало. Повитуха, лавочники и ломовой извозчик требовали своего и угрожали. Двадцатого ноября Вольфганг взял денег в долг, не размышляя, будучи уверенным, что за зиму расплатится с долгами и поостережется в будущем делать новые.
Но он не был совершенно доволен. Было тяжело сидеть и наблюдать, как публика принимает посредственные оперы, которые писали для придворного театра Сальери и Мартини. «Похищение» Моцарта иногда ставят на оперных подмостках, но он отдавал себе отчет, насколько слабее оно тех опер, которые он мог бы создать, будь у него шанс. Паизиелло появился в Вене, возвращаясь из России после длительного пребывания там в должности придворного композитора при Екатерине II, наградившей его по-царски, и теперь в соавторстве с поэтом Касти делал серьезную заявку на корону в оперном мире. Целая ватага итальянских артистов устраивала постоянные войны и интриги, но стоило им услышать хотя бы шепотом похвалу немецкому композитору, как они выстраивались в несокрушимую фалангу закулисной оппозиции, достаточно грозную, чтобы обескуражить любого – и уж наверняка такого, как Вольфганг. Дома у барона Ветцлара, куда он часто заходил, он получал все текущие новости о грязных проделках в оперном мире. Никто не пытался принизить Вольфганга как пианиста, но Сальери и прочие сумели убедить Иосифа, будто Моцарт не умел писать опер. А Вольфганг, проводя половину своего времени с Келли, Сторачи и Да Понте, едва ли мог сосредоточиться на блистательных концертах и сонатах, настолько страстно он желал написать оперу.
Из всех итальянцев Вольфганг предпочитал думать о Паизиелло, «… лучшего и не порекомендуешь для тех, кто ищет легкой музыки». Одна из опер Паизиелло, «Севильский цирюльник», поставлена по либретто на основе комедии Бомарше, написанной для придворного театра в Париже. Однажды вечером у Ветцлара Вольфганг услышал, что Бомарше написал продолжение «Цирюльника». Пьесу поставили в Париже в апреле прошедшего года.
– Замечательная постановка, – уверял его тот, от кого он это услышал. – Грязная, конечно, однако – настоящая жизненная вещь. Щипок здесь, шлепок там, немного нежности…
Вольфганг облизнул губы.
– И потом, в ней есть идеи – нечто такое, чтобы попробовать на зубок.
Император, кажется, по причине непристойности, не разрешил играть при венском дворе «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше. Вольфганг немедленно приобрел книгу. Он принес ее домой и погрузился в чтение, время от времени вскакивая со стула и помахивая книгой над головой, с криком:
– Штанци, иди послушай! Вот здесь:
«Графиня (в смятении встает): – Это мой муж! Боже милосердный! (Керубино, который тоже встает.) Вы без плаща, с голыми руками и голой шеей, наедине со мной, в таком виде, а тут еще анонимное письмо, его ревность!..»
– Дорогая, ты видишь эту сцену? Боже мой, мне нужно это для оперы!
– Что ты будешь с этим делать? Император не пожелал видеть этого на сцене!
В данный момент делать было нечего. Вольфганг пока спешил закончить квартеты. Гайдн собирался быть в городе до середины зимы, и Вольфганг хотел их к этому времени закончить. К 10 января он дописал Пятый струнный квартет ля мажор (К. 464), а четыре дня спустя – Шестой и последний, до мажор (К. 465). Краткое Адажио ля минор, открывающее последний квартет, – самое странное и наиболее смелое по гармонии, чем всё, что написано Вольфгангом, и вызвало бурю протестов повсюду. Итальянские продавцы нот, которым издательство «Артария» послало партитуры Моцарта, вернули их обратно как «полные ошибок», а один венгерский князь, отругав свою капеллу за плохо выученную музыку, разорвал листы, когда просмотрел их. На самом деле, в этих двадцати двух тактах сказано о музыкальных направлениях истекших десяти лет больше, чем во всей куда более радикальной музыке XIX столетия. Когда Вольфганг заканчивал квартет, один из друзей спросил у него, почему он так твердо решил посвятить их Гайдну.
– Потому, – отвечал Вольфганг, – что я считаю это своим долгом. Именно у Гайдна я научился писать квартеты.
Леопольд приехал из Зальцбурга 10 февраля. Констанция удобно устроила его в приятной комнате с хорошим письменным столом, за которым он написал для Наннерли подробные отчеты обо всем, что услышал и увидел. Констанция приложила громадные усилия как хозяйка, снискав единственное замечание Леопольда,
