сделанное им когда-либо на ее счет (и то не напрямую). К концу пребывания в Вене его осенила мысль, что «
если у моего сына нет срочных долгов (счастливый отец в своем неведении! –
Примеч. авт.),
то он теперь сможет положить 2 тысячи флоринов в банк. Деньги наверняка есть, а ведение хозяйства, судя по еде и напиткам, экономно в высочайшей степени». Леопольд не смог бы и дня пробыть в доме сына, не изучив каждую мелочь в его хозяйстве. Нетрудно представить себе, как он заглядывает в шкафы, расспрашивая Констанцию о привычках ее служанок, объясняя, как она должна заботиться о Карле, вспоминая, как Наннерль следила за домом на улице Санкт-Гильген, как она упражнялась по несколько часов в день и при этом присматривала за пятью детьми своего мужа. Констанция переносила всю эту дидактику с удивительным смирением. За девять лет своего замужества она сделала только одну вещь – бессильно сдалась перед волной недоброжелательства. Она сожгла все до единого письма, которые Леопольд написал Вольфгангу, начиная со дня их свадьбы и кончая смертью отца.
В пятницу, в день прибытия Леопольда, Вольфганг дал первый из шести концертов сезонного абонемента в Мельгрубе. Входная плата за весь цикл составляла три дуката. Он писал сестре о новом восхитительном концерте, «над которым вчера, когда я пришел, трудился переписчик, а у вашего брата не было времени, чтобы проиграть всю партию до конца, потому что он должен был присматривать за тем, как идет копирование Концерта ре минор (К. 466)». Вольфганг играл наполовину с листа, наполовину – по памяти, с импровизированной каденцией, которая смела зрительный зал. На следующий день он выступал в оперном театре на благотворительном вечере в честь синьоры Ласки[39] (Laschi), певицы; на этот раз концерт был новый, в си-бемоль, ко дню переезда.
«Я удобно устроился в хорошей ложе и с таким удовольствием послушал все изменения в инструментовке, так что слезы выступили у меня на глазах. Когда твой брат прощался, император снял головной убор и воскликнул: “Браво, Моцарт! ” Когда он вышел после исполнения, хлопкам и овациям не было конца».
После концерта они вернулись на Шулерштрассе. Вольфганг пригласил всех своих близких друзей на вечеринку, которую планировал многие месяцы. Отчасти она была устроена ради Леопольда, но главным образом поводом было представление Гайдну законченных квартетов. Бедный Леопольд был в своем лучшем костюме из бархата и атласа, подагрические колени его были обтянуты шелковыми чулками, ступни с косточками красовались в башмаках с пряжками, а морщинистое потемневшее лицо со впалыми щеками обрамлял старомодный белый парик. Его холодные серые глаза потеплели от удовольствия, когда сын прошел через комнату под руку с «папой» Гайдном. Два папы ласково говорили о Вольфганге, Леопольд – с оттенком высокомерия, Гайдн – с подлинной нежностью.
– Очень мило с вашей стороны быть таким добрым, – сказал Леопольд.
Красивое загорелое лицо Гайдна засветилось, его тонкие губы изогнулись в приветливой улыбке, большие темные глаза засверкали.
– Я вам скажу, – ответил он, – и призову в свидетели самого Господа Бога, скажу как человек чести: ваш сын – величайший из композиторов, которых я знал лично или по репутации. У него есть вкус, а вдобавок еще и полное понимание композиции.
Глаза Леопольда затуманились, и он устремился через весь зал к креслам, чтобы прослушать три квартета, которые собирались исполнить Вольфганг, Гайдн и два брата Тинди. Вольфганг никогда особенно не увлекался скрипкой, но, когда исполнялись квартеты, будь то вечеринка у него в доме или еще где-то, он всегда играл, если не было кого-то еще рядом либо когда его персонально об этом просили. Стивен Стораче устраивал вечер, на котором исполнялись квартеты, и ансамбль исполнителей составляли Гайдн (первая скрипка), Диттерсдорф (вторая скрипка), Ванхаль (виолончель) и Вольфганг (тенор). «Воистину, – уверял Келли, – на всей земле того времени это были гиганты!»
Гиганты – возможно, однако глаз императора Иосифа их не замечал. Леопольд открыто выражал беспокойство из-за отсутствия у Вольфганга постоянной должности, хотя он маскировал его блестящими отчетами о концертных триумфах. Каждые 2–3 дня он находил новый благоприятный повод, чтобы сообщить о нем Наннерли. «С тех пор как я здесь, фортепиано вашего брата по крайней мере 12 раз переносили в театр или к князю Кауницу, или к графу Зичи. Ему сделали огромную педаль для фортепиано, которая находится под инструментом, она длиннее в три раза и поразительно тяжелая».
Вольфганг заслужил репутацию величайшего пианиста в Вене, некоторые считают – во всей Европе. Его руки были маленькими и белыми – и удивительно пухлыми, при тех нагрузках, которые он им задавал. У него часто бывали судороги в пальцах, потому что он часами напролет вынужден был сжимать ими перо, а потом от письменного стола бежать на концерт, не имея даже времени, чтобы немного размять кисти или дать им отдых. Он до такой степени был непривычен к разным пальцевым движениям, что испытывал большое неудобство, когда за столом брал в руки острый нож, и обычно просил Констанцию нарезать ему мясо в тарелке.
Йозеф Гайдн дирижирует струнным квартетом
Он совсем не унаследовал от Леопольда педантизм и диктаторские педагогические приемы, но высказывал достаточно глубокие суждения о фортепианной технике, что делало его достойным сыном своего отца. Он бескомпромиссно отвергал небрежную, торопливую или чересчур манерную игру. Когда он играл на фортепиано, его голова, туловище, руки и кисти сохраняли максимальное спокойствие. Кисти пианиста, считал он, обязаны быть такими легкими и гибкими, так что трудные пассажи под этими руками должны превращаться в «текучее масло». Худшим недостатком исполнения для него были спешка и несоблюдение темпа. Он неоднократно критиковал исполнителей, которые имели склонность к блестящим, броским и фальшивым эффектам в игре. Самые колкие его замечания были адресованы великому пианисту Клементи, автору неиссякаемых «Ступеней к Парнасу», с которым Вольфганг познакомился за год до свадьбы, когда только начал устраивать свою жизнь в Вене. Император Иосиф столкнул их двоих на фортепианном состязании, заключил пари на Моцарта и выиграл. Отчет Клементи об этом случае начинался с таких слов: «Индивидуум, чей элегантный костюм ошибочно навел меня на мысль, что это императорский лакей. Но, как только наш разговор коснулся музыкальных тем, мы с искренней радостью признали друг в друге собрата-музыканта». Рассказ Клементи о самом конкурсе не мог быть более вежливым, более любезным и более справедливым; рассказ Вольфганга был оскорбительно груб. После того как оба участника объявили и исполнили сонату собственного сочинения (Клементи выбрал сонату ре мажор, из
