которой Вольфганг взял тему для увертюры своей «Волшебной флейты»). «…
Великая княгиня подала мне сонаты Паизиелло (дурно переписанные его рукой), оттуда я должен был сыграть Аллегро, а Клементи – Анданте и Рондо. Потом мы взяли оттуда тему и развили ее на двух пианофорте… Теперь о Клементи – он бойко играет… Вот, впрочем, всё. В игре правой рукой он очень искусен. Главные его пассажи – его терции, в остальном же у него ни вкуса, ни чувства – одна техника». Далее: «
Клементи – шарлатан, как и все итальянцы! Всякий, кто их (сонаты Клементи. –
Примеч. авт.)
играет, должен знать, что как сочинения они не представляют ценности. Я прошу мою сестру не слишком церемониться, чтобы ее рука сохранила спокойствие и уверенность и не потеряла естественную легкость и плавность в быстром темпе».
С возрастом Вольфганг становился еще более откровенным и язвительным, критикуя как пианистов, так и композиторов, и певцов.
Одной из его жертв был Леопольд Кожелух, один из тех блестящих и небрежных пианистов и композиторов, на кого Вольфганг всегда нападал со своей словесной рапирой. Кожелух был из тех маленьких личностей, кто открыто критиковал всех музыкантов, которые были явно больше него. Однажды, слушая вместе с Вольфгангом квартет Гайдна, он придирался к каждой очередной фразе и под конец произнес:
– Я никогда не сделал бы это так.
Глаза Вольфганга блеснули.
– Я тоже, – сказал он тихо. – а знаете почему? Потому что ни вам, ни мне не пришла бы в голову такая славная идея.
Но, с другой стороны, с возрастом смягчились некоторые злые выпады Леопольда Моцарта. Хотя он по-прежнему предпочитал диктаторскую методу, как в духовных, так и в обычных практических делах, но теперь он охотнее предоставил бы Вольфгангу право думать самостоятельно. И, что более удивительно, он теперь хотел сам испытывать влияние сына, причем настолько сильно, что во время своего визита в Вену он сходил с ним на несколько собраний масонов и, в конце концов, стал членом ордена при содействии Вольфганга. Принятие их принципов братской любви, доброты и взаимного доверия внесло заметные перемены в его пожизненную приверженность бескомпромиссному диктату церкви. Много ли утешения он получил от этого, остается под вопросом. Его разочарование было слишком глубоким, чтобы искоренить его при помощи некого мыслительного процесса. Но, несмотря на свою чрезмерную озабоченность неустойчивым положением Вольфганга и неутихающую неприязнь к Констанции, он ближе подошел к сердцу сына как брат-масон, чем когда-то, в дни его детства, под песенку «Oragna figata fa!». Чем меньше времени оставалось до отъезда, тем больше росла его нежность к Вольфгангу и его семье. Двадцать пятого апреля, в последний раз обняв и благословив чрезмерно любимого сына, он с трудом забрался в карету и отбыл в свое зальбургское одиночество.
Вольфганг как раз закончил наиболее успешный концертный сезон, еще и добавив в свой каталог замечательный список из фортепианных пьес и шести квартетов. Однако взыскатели долгов наведывались регулярно. Какими бы назойливыми они ни были, Вольфганга куда больше тревожила невозможность написания оперы. Чем больше сочинял он музыки для инструментов, тем отчаяннее его влекло желание писать для голоса. Словно для самоутешения и точно оттого, что он нуждался в самовыражении, Вольфганг написал пять своих лучших немецких песен, в том числе «Фиалку» на слова очаровательного стихотворения Гёте.
Тайный советник Антон Кляйн из Мангейма послал Вольфгангу на пробу либретто на немецком языке, предлагая использовать его для написания оперы, однако Вольфганг ничего не ответил. Ему хотелось сочинять прежде всего для императора, а еще больше – иметь возможность через итальянскую оперу показать местным либреттистам, что он, немец, смог бы сделать в этом их жанре. Ему становилось все более и более горько оттого, в каком положении немецкая опера в Вене, где его собственное «Похищение из сераля» едва ли могло удерживать сцену в одиночку. Вольфганг был ярым патриотом и не мог примириться с тем, что его император, которого он любил, мог так легко поддаться интригам, сулившим гибель немецкому искусству. И он был не просто предан всему немецкому, но он имел и немецкий тип художественного сознания. Когда он извинялся перед Кляйном за то, что долго размышлял по поводу предложенного либретто, он рассказал простую историю о своих надеждах, идеалах и привязанностях.
«Человек с такой проницательностью и опытом, как у вас, должен знать даже лучше, чем я, что эти вещи [возможные либретто], как бы внимательно они ни были прочитаны, должны перечитываться не один раз, а много раз. А у меня до сих пор не было времени прочитать его до конца, не прерываюсь, ни разу. Всё, что я могу сказать на данный момент, это то, что мне бы пока не хотелось с ним расставаться. Поэтому попрошу: не могли бы вы позволить мне подержать это сочинение у себя немного дольше? На тот случай, если надумаю сочинять музыку на этот сюжет, я хотел бы заранее знать, была ли уже обговорена где-нибудь его постановка, ибо работа такого рода, учитывая и поэзию, и музыку, заслуживает лучшей судьбы, нежели быть завершенной и оставленной без внимания!»
Здесь Вольфганг делает паузу, чтобы оглянуться на годы тяжелого труда, сведенного на нет из-за интриг и лжи. В свои двадцать девять лет он начинал пожинать горькие плоды своих начинаний. Он понемногу становился осторожным, не слишком претендуя, как всегда, на житейскую мудрость. С крайним цинизмом он сидел и смотрел на бесцельные кружения тех, кто порывался основать в Вене независимую немецкую оперу.
«Она должна открыться в начале октября. Я, со своей стороны, не питаю особых надежд на ее успех. Судя по нынешним планам, это больше похоже на попытку окончательно погубить немецкую оперу, которая сейчас переживает только временный упадок, а не попытку возвысить ее и сохранить. Моя свояченица, мадам Ланге, – единственная, кто присоединится к немецкой оперной труппе. Мадам Кавальери, Адамбергер, мадам Таубер, все немцы, которыми Германия могла бы гордиться, остаются с итальянской оперой – чтобы соперничать со своими же соотечественниками! …История немецких певцов, мужчин и женщин, скоро будет рассказана. …Я не могу не чувствовать, что управляющие нашего театра окажутся слишком скупыми и малопатриотичными, чтобы платить большие суммы, с тем чтобы сюда приходили чужие люди, в то время как можно было найти лучших певцов здесь же, по крайней мере, таких же хороших, и бесплатно… Самое печальное, что и оркестровый, и театральный директоры были оставлены, – те, кто, сочетая в себе невежество и бездеятельность, больше всех способствовали гибели собственного предприятия. Был бы в правлении хотя бы
