один патриот – дело приняло бы совсем другой вид! Тогда бы, наверное, бурно развивающийся немецкий национальный театр и в самом деле стал процветать – каким вечным позором было бы для Германии, если бы мы, немцы, всерьез начали думать по-немецки, играть по-немецки, говорить по-немецки и даже – петь по-немецки!
Прошу, дорогой мой господин тайный советник, не поймите меня превратно, если в своем рвении я порой захожу слишком далеко. Уверенный, что я говорю с истинным немцем, я дал волю своим чувствам, а это, к сожалению, в наши дни так редко бывает возможно, что после каждого такого сердечного излияния можно было бы смело принять стакан, не подвергаясь опасности причинить хоть какой-нибудь вред своему здоровью!»
Впрочем, Вольфганг, не дожидаясь «сердечных излияний», немало принял стаканов в тавернах вместе с Келли, Стораче и Да Понте. То были его самые задушевные, самые искренние друзья. Ради них он вступил в масонскую ложу, где он прошел обряд посвящения с неподдельным пылом – больше немцем, более серьезным, более идеалистичным там, чем где-либо раньше, и почувствовал, что он понят своими простыми братьями-масонами. К этому времени двое из важных братьев умерли: Мекленбург и Эстерхази, и Вольфганга от имени ложи попросили написать мемориальную музыку. Его Масонская похоронная музыка (Maurerische Trauermusik) (R. 477) насыщена глубоким тевтонским духом, предельно искренна, как все его масонские композиции, и красива в умиротворенном, интеллектуальном духе. Незадолго до создания этого произведения Общество помощи вдовам и сиротам готовилось провести торжество и попросило Вольфганга написать кантату. Она требовалась в кратчайшие сроки. Вольфганг сжал губы и свистнул.
– Не получится, – сказал он, покачав головой. – Мне нужно больше времени.
– Что вы, господин капельмейстер! Вы можете все, стоит вам только захотеть!
Вольфганг задумался на мгновение, потом сказал:
– Хорошо, может быть, у меня получится. Дайте текст.
Посвящение в масоны. Гравюра XVIII в.
Он порылся в рукописях и нашел неоконченную Мессу до минор, которую писал для Констанции. Он взял Кирие и Глория с текстом «Davide penitente» (Кающийся Давид, К. 469). Затем он добавил несколько частей из других неоконченных произведений и несколько тем, найденных в тетради среди набросков. В законченном виде кантата состояла из десяти частей и отличалась удивительным единством, с потрясающей хоральной фугой в конце. Вольфганг остался доволен, как и вдовы с сиротами.
Тогда он вернулся к немецким песням. Он любил свою маленькую библиотеку, там ему часто попадались отдельные стихотворения, которые он не мог не переложить на музыку. Он был не таков, как Шуберт, о котором Роберт Шуман сказал, что, не попадись ему подходящий текст, он переложил бы на музыку и рекламный листок. Вольфганг был склонен видеть в тексте песни нечто большее, нежели повод для красивой мелодии. Пройдя через музыкальные формальности в период раннего обучения в Италии и условности оперных форм в том виде, как он использовал их в «Идоменее», теперь он на ощупь искал замочную скважину, в которую можно было бы вставить ключ, чтобы открыть дверь в новую концепцию оперы. Если попытаться выразить то, что в итоге было найдено, то это характерность. Всё более и более уверенно Вольфганг чувствовал свою дорогу; а еще он знал, что ему необходимы либретто, достойное этой идеи, и постановка, достойная его музыки, чтобы предложить миру нечто большее, чем последовательность красивых арий в стереотипной форме. Он не смел тешить себя надеждой. Урывками – иначе не получалось – он писал концертную музыку: фортепианный квартет (K. 478), концерт (К. 482), сонату (К. 481), одну или две песни для хора (К. 483 и 484). Он не оставлял без внимания наброски из тетради. Часто брал с полки «Фигаро» Бомарше и садился за стол, переворачивая страницы, то фыркая от смеха, то кусая нижнюю губу, хмурясь или хватаясь за голову.
Как-то его неожиданно навестил Да Понте.
– Посмотрим, кого принес сюда дьявол! Как дела идут, Лоренцо?
– А! bene, bene[40]. А ты как – по уши в работе?
Вольфганг потряс головой.
– Надо бы, но что-то душа не лежит. Чем ты занимался?
– Заканчивал «Цирюльника» для Мартини. Теперь у меня до черта свободного времени!
– Для Мартини?
– Нет, он, по правде, очень приличен, Вольфганг. Мне он нравится. Но как быть с проклятым Розенбергом?
Розенберг был придворным камергером, который организовывал написание либретто и музыки, а также постановку всех опер в Хофбурге. Он был человеком Сальери и всегда в гуще его интриг.
– Что же сделал Розенберг?
Лоренцо втянул дряблые щеки и с отвращением задрал длинный клюв.
– Грязный пес хотел загубить «Цирюльника», потому что Касти захотел другое либретто от кого-нибудь другого. Они втянули в эту историю нашего маленького Стораса – ты в жизни не нюхал такой неразберихи.
Вольфганг поднялся и позвал горничную.
– Вот, – он опустил в карман ее фартука монету, – сбегай в таверну и принеси нам кувшинчик пунша. Да погорячее!
Он открыл дверцу печки, пошевелил огонь и подвинул поближе кресло.
– Садись, Лоренцо. На улице холодно. Так император знает о Касти и разлюбезном Розенберге?
– Конечно знает, – Лоренцо потянулся вперед и двинул Вольфганга под ребро. – и не только об этом, малыш. Я расскажу тебе все, что он сказал.
Прихлебнув горячего пунша, итальянец вытирал рот тонким белым платком с вышивкой и продолжал рассказ. Иосиф не просто поддерживал его в противостоянии интриге, но и вообще обращался с ним с подчеркнутым благоволением, так что Лоренцо чувствовал, что в опере готов на все теперь, будучи уверен в монаршей поддержке. Вольфганг выслушал, свернувшись в своем кресле, потом вскочил и стал быстро-быстро ходить по комнате, то прогибаясь назад, то скрещивая колени, то строя гримасы. Он потянулся вперед внезапно, когда Лоренцо спросил:
– Слушай, Вольфганг, что с тобой?
– А что со мной не так?
Лоренцо улыбнулся.
– Не будь ребенком. Почему бы, – добавил он, приблизив свое длинное лицо к Вольфгангу, – почему бы нам вместе не сделать эту оперу?
Вольфганг подскочил – по его спине пробежала холодная струя волнения. Потом он склонил голову и вздохнул.
– Я бы с большой охотой, – вымолвил он, – но… ох! Я никогда не получу на это разрешения.
Лоренцо встал и выпятил грудь.
– А это, – объявил он, – будет моя забота.
Вольфганг смотрел на него снизу вверх с сомнением.
– Неужели ты так считаешь? Ты хочешь получить разрешение для меня?
– Не совсем. Мы сначала напишем оперу, а после мы уже будем беспокоиться о разрешении.
Вольфганг затряс головой. Это опасно, может обернуться пустой, преступной тратой времени. Но опера! Шанс написать
