а Рамло –
Руримири. Ну как, закончим на сегодня?
– Нет, – возразила Констанция. – Еще нет. Ты забыл Соукерля (Соукерль – это их пес).
– Сто чертей! – воскликнул Вольфганг. – И вправду – забыл! Что ж, пусть его имя будет Шоманнтски! Засим я закончил дело и жду теперь награды за свои старания, – подытожил он и придвинулся к ней на сиденье, чтобы обнять покрепче.
Граф Тун радушно принял их. Остановиться они должны были у него в доме, где он отвел им отдельные покои, Вольфгангу – с прекрасным фортепиано. Вольфганг с тревогой поинтересовался, правда ли, что «Фигаро» так понравился публике.
– Подождите, пока не выйдете на улицу, – отвечал, улыбаясь, граф. – Вы все увидите.
«Сразу же по приезде (в четверг 11-го, в полдень) нам пришлось изрядно повозиться с воланами и куафюрами, чтобы успеть в 1 час к столу. После обеда старый граф Тун попотчевал нас музыкой, которую около полутора часов исполняли его собственные люди».
Такова была традиция в благородных домах Богемии, где ни одного слугу, даже конюха, не принимали на работу, если он не владел прилично каким-нибудь музыкальным инструментом. В каждом знатном доме имелся свой оркестр, обычно состоявший из всех слуг, которые во время выступлений были одеты в фамильные ливреи хозяев. «Этим истинным удовольствием я могу наслаждаться целыми днями!» – продолжал Вольфганг описывать свой визит в письме к Готфриду Жакену. Был пик сезона, когда вся знать империи, происходившая из Богемии, находилась в своих городских дворцах в Праге. «В 6 часов мы с графом Каналем поехали на так называемый Брайтфельдский бал, где обыкновенно собирается весь цвет пражских красавиц. Вот это пришлось бы вам по вкусу, друг мой! Я имею в виду, что вы волочились бы там за всеми красивыми девицами и женщинами. Вы думаете, я за ними бегал? Да нет, еле ковылял! Я не танцевал и не заигрывал. Первого не делал потому, что слишком устал, а второго – из врожденной неотесанности. Зато я, преисполненный удовольствия, наблюдал, как все эти люди самозабвенно скачут под музыку моего “Фигаро”, превращенную сплошь в контрдансы и немецкие танцы. Ибо здесь ни о чем другом не говорят, кроме как о “Фигаро”; все наигрывают, напевают и насвистывают только “Фигаро”, в театр ходят слушать только “Фигаро” – Фигаро здесь, Фигаро там – разумеется, это большая честь для меня».
Истинная причина воздержания Вольфганга от танцев и флирта – радостное осознание ошеломляющего успеха его оперы. В своем красном кафтане с любимыми пуговицами, украшенными драгоценными камнями, с игольчатым кружевом, серебряными пряжками, подпудренными волосами он стоял в сторонке, тонкий и элегантный, хотя и бледный, с тяжелыми веками и таким худым лицом, что уже заслужил недавний эпитет «enormbenast», намек на крупный нос на маленьком личике. Но когда веселые пражские щеголи потащили его знакомиться с очаровательными красавицами, которые отвернулись от своих красавцев, чтобы рассыпаться в любезностях и в восторге щебетать с ним о его «Фигаро», черты его лица разгладились, он раскраснелся, стал трогательно улыбаться, раскланиваться, повторяя слова благодарности за все полученные комплименты. Он целовал дамам ручки с очаровательной легкостью, чем завоевал их сердца. Сначала Вольфганг с трудом осознавал, до какой степени его «Фигаро» стал всеобщей страстью. Вскоре он обнаружил, что его музыкальные темы обработали во всех мыслимых формах: для фортепиано соло и для дуэтов, превратив их в серенады для духовых, струнные квартеты и квинтеты, танцы. Уличные мальчишки насвистывали эти мелодии, нищие играли их на ступеньках трактиров. А поскольку в то веселое время авторских прав не существовало, Вольфганг за весь свой триумф не получил ни гроша.
Человеком, который больше всех задолжал Моцарту, был Бондини, директор Пражского оперного театра, бывший перед постановкой «Фигаро» итальянской труппой на грани банкротства. Но, как только театр оказался полон зрителей, он сделался своеобразным благодетелем города, а Вольфганга он в свою очередь считал своим ангелом-хранителем. Если графы Тун и Каналь вместе с друзьями-макаронниками возили Вольфганга по фешенебельным домам, то Бондини едва ли не силой тащил его в объятья музыкальной общественности. Йозеф Штробах, дирижер оркестра, в своих похвалах «Фигаро» настолько брал через край, что Вольфганг стал возражать.
– Но я говорю правду, – настаивал Штробах, – оркестранты так очарованы партитурой, что каждый из них охотно сыграет всю оперу снова, как только закончится спектакль!
Вольфганг усмехнулся и уткнулся носом в кружку «пильзнера». Вскоре стало очевидно, что он не сможет находиться в Праге, не появляясь на публике, настолько велик был шум, связанный с его приездом. Он предвидел концерты и захватил с собой ноты.
Первый концерт, состоявшийся в оперном театре, стал премьерой Пражской симфонии (К. 504). Её приняли с восторгом. Далее были фортепианные концерты, и наконец, Вольфганг остался на сцене наедине с клавиром. Он исполнил фантазию с импровизациями, после чего публика разразилась настоящим торнадо криков, которые не умолкали, пока Вольфганг не вышел на сцену в третий раз. После того как он сел перед инструментом и весь зал затаил дыхание, ожидая первой ноты, какой-то голос внезапно выкрикнул:
– Из “Фигаро! ”
Зал поддержал единодушным воплем. Вольфганг поклонился и начал играть Non piu andrai, мелодию, которую он использовал как тему для двенадцати блестящих и весьма сложных импровизированных вариаций. Вечер завершился фурором неописуемого энтузиазма. В ближайшую среду впервые со дня приезда Вольфганга был дан спектакль «Фигаро». Он говорил Готфриду:
– Я это услышу… если не оглохну и не ослепну к тому времени!
Автограф-партитура страницы из симфонии № 38 ре мажор
(Пражской симфонии) Моцарта. 1787 г.
Конечно, ему пришлось дирижировать, а энтузиазм был неимоверный, и когда он, задыхаясь и вытирая пот со лба, трепеща от избытка чувств и волнения, оказался в объятьях Бондини, он под финальный занавес произнес:
– Ваши богемцы так хорошо меня понимают, что мне придется для них написать их собственную оперу.
Бондини в ответ воскликнул:
– Напишете? Три тысячи раз «за»! Да благословит вас Бог, Моцарт! Да здравствует маэстро!
Тогда же, не сходя с места, они подписали контракт. Вольфганг должен был выбрать сюжет, заказать либретто, сочинить партитуру, и все это должно быть готово к следующему сезону. Цена – 100 дукатов. Бондини был без ума от радости.
– Это меня спасет! – ликовал он. – Вы спасли мне жизнь, а теперь вы дарите мне состояние!
Вольфганг и не сомневался в этом. Он даже не подумал о собственном состоянии – стал воспринимать подобные мысли как некую химеру. Но он в самом деле влюбился в Прагу! Месяц он провел в крайне безответственном веселье. Балы следовали
