за балами, и Вольфганг сочинял танцевальную музыку всякий раз, когда его об этом просили. И теперь, не слишком утомленный и не чересчур застенчивый, он танцевал от всего сердца – и в самом деле влюбился.
Констанция? Именно тогда она доказала, что она ему жена. Она казалась даже моложе в своем детском восторге и любви к удовольствиям, чем он. В душе она была кокеткой. Ей нравился флирт. Прага была полна охотников до мелких проказ. В сверкающих черных глазах Констанции был призыв, как и в ее довольном смехе. Её существование дома было далеко не вечным праздником: круговорот беременностей, родов, домашних хлопот и долгов, и все это шло вразрез с ее непостоянным вкусами. Здесь же она была в странном, веселом городе, и она прекрасно себя чувствовала и выглядела наилучшим образом, привлекая к себе внимание в качестве жены «городского льва». Она ела и пила, совсем не задумываясь о том, кто будет за это платить. Все ее заботы остались позади, и оставалась одна лишь свобода наслаждаться жизнью. К чему мучить Вольфганга? Она не была собственницей и никогда не преследовала его с цепью в одной руке и молитвенником в другой. Она принимала его чрезвычайно демонстративные ласки, отдавая ему в ответ почти такое же тепло. Были моменты, когда она протестовала против его чрезмерно развязных манер, что было отчасти его зальцбургским наследием, включая привычку говорить самые шокирующие вещи любой женщине, которая ему нравилась. Но в эти необыкновенные каникулы поведение Констанции являло собой образец такта и доброго чувства юмора. Если бы и Вольфганг обращался с ней небрежно, игнорировал ее, оставлял одну – штопать его сорочки, а сам он выделывал бы пируэты и шептал что-то розовым ушкам в оранжереях, она могла превратиться в мегеру. Но Вольфганг был слишком добр, слишком привязчив, слишком умен, чтобы вытворять подобные глупости. Он убеждался, что Констанция хорошо проводит время (хотя он так же мягко проповедовал о женском достоинстве и добродетели), и он все-таки пожинал плоды того, что сделался городской сенсацией. Была ли то гранд-дама, которая ласково снизошла к маленькому композитору, чтобы наградить его по заслугам, или оперная дива, которая смотрела снизу вверх на великого человека и выразила ему свое восхищение вместе со всеми возможными милостями, мы никогда не узнаем. Нам известно только то, что Вольфганг возымел обыкновение возвращаться во дворец графа Туна на рассвете, когда острые шпили Праги выступали из зимнего ночного мрака.
Он проскальзывал вверх по лестнице в спальню Констанции. Там он стаскивал парадные одежды и аккуратно их складывал. Потом, когда он, удобно устраивая свое небольшое тельце на кровати рядом с женой, стараясь не разбудить ее, она открывала один черный глаз и всматривалась в мужа:
– Вольфи!
– Штанци!
– Вольфи, ты ужасный субъект, где ты был?
– Ах, Штанци!
Он краснел и маленькой белой рукой закрывал глаза. Потом медленно переворачивался и зарывал лицо в подушку около жениного уха.
– Вольфи! – произносила Констанция не спеша, грозя пальцем. – У тебя очень, очень больная совесть!
Он обхватывал ее одной рукой и приживался ближе. Он приникал губами к ее уху.
– Я виноват, Штанерль. Я вёл себя очень, очень плохо. Я злой, бессовестный человек. Брани меня, Штанци-Марини. Пожалуйста, брани своего Вольфи так, чтобы ему было ужасно стыдно!
Констанция удерживала его на расстоянии вытянутой руки и долгим взглядом всматривалась в его худое маленькое личико, в большие затуманенные глаза, дрожащие губы.
– Пожалуйста! – его губы сжимались. – Прошу, Штанци!
Она крепко обхватывала его обеими руками и притянула его голову к своей груди.
– Он был такой славный, – говорила она сестре Софии. – На него невозможно было сердиться.
XV
1787
Вольфганг не успел устроиться дома в Вене, как стал испытывать бурную реакцию после безудержного веселья в Праге. Он пережил месяц преклонения и почестей, ощутил впервые, что значит быть идолом большого города. Теперь ему оставалось примириться с музыкальной несостоятельностью Вены, с глухой скаредностью императора, с успехом тех, кто ниже его самого, и погрузиться в пучину безразличия и унынии. Он заработал в Праге тысячу флоринов – они ушли раньше, чем он вспомнил, куплен ли новый сюртук и оплачены ли проценты ростовщику. Оставшись наедине с собой, он принялся размышлять над своим унизительным положением, а затем убеждать себя в шаткости земного благополучия. У него пропал аппетит, он стал терять в весе, сделался мрачен и начал предаваться мистическим созерцаниям. Много времени он проводил в масонской ложе. Когда он узнал от Наннерли, что их отец нехорошо себя чувствует (а Леопольду было уже 68, и он страдал от артрита, плохо ходил и был измотан тяжким пожизненным трудом), Вольфганг написал ему:
«Сколь трепетно жду я теперь утешительного известия в письме, написанном вами собственноручно, – этого я передать не в силах. Хотя моей привычкой сделалось теперь во всех делах всегда ожидать самого худшего. Поскольку смерть, строго говоря, есть конечная цель нашей жизни, то я за последние несколько лет так хорошо познакомился с этим истинным другом человека, что в ее образе для меня нет теперь ничего пугающего, но очень много успокоительного и утешительного! И я благодарю Господа, что он даровал мне счастие, предоставив возможность (вы понимаете меня) распознать в ней ключ к нашему истинному блаженству».
Вольфганг ссылался, конечно, на учение масонов, которое заменило столь многое из его прежней беспрекословной приверженности к церковным догмам.
«Всякий раз, ложась спать, я помню, что, возможно (как бы молод я ни был), мне не суждено будет увидеть завтрашний день. И все же ни один человек из всех, кто меня знает, не скажет, что я в общении мрачен или печален. И за это блаженство я всечасно благодарю своего Творца, и от всего сердца желаю такого же блаженства всем моим ближним. …Я уже излагал свой образ мыслей на этот счет по поводу трагической смерти моего наилучшего, наилюбимейшего друга графа фон Хатцфельда. Ему был всего 31 год… Я не о нем сожалею, но мне искренне жаль себя самого и всех, кто знал его так же хорошо, как я. Я надеюсь и желаю вам, чтобы вы в тот момент, когда я пишу это письмо, уже почувствовали себя лучше. Если же вопреки надеждам вам не станет лучше, то прошу вас не… скрывать этого от меня, а написать мне чистую правду или попросить, чтобы кто-нибудь за вас написал, чтобы я смог так быстро, насколько это в человеческих силах, заключить вас в свои объятья!»
Таким был образ
