сидела в смежной комнате, то с книгой, то с вышиванием, но всегда наготове, чтобы прийти на мой зов при первом же прикосновении к колокольчику… В первый день между токайским, понюшкой севильского табачку, кофе, колокольчиком и моей юной музой, я написал две первые сцены Don Giovanni («Дон Жуан». –
Примеч. ред.),
еще две Arbore di Diana («Древо Дианы». –
Примеч. ред.) –
для Мартини и больше половины первого акта Tarar[48]
– для Сальери».
Вольфганг с энтузиазмом ухватился за идею Лоренцо и взялся за несколько скетчей: так он называл беглые наброски сцен, написанных в этих типично венецианских условиях. Но, поскольку должно было пройти несколько месяцев, прежде чем он полностью закончит партитуру, он впал в свою обычную прокрастинацию и отложил работу в сторону, прекрасно зная, что напишет все это в вспышке озарения, когда пробьет час. Тем временем он получил известие, что Леопольд умер 28 мая. Его это «не поразило и не потрясло». Его преданность отцу была безграничной, но ей был нанесен тяжелейший удар, когда Леопольд жестоко отказал ему в возможности поехать в Англию. После того случая Вольфганг мог писать отцу спокойно и кротко о жизни и даже еще более убедительно – о смерти, но хватка Леопольда, всегда державшего сына в покорности, в последний период была ослаблена. Он умер в полном одиночестве – жесткий, едкий, мучимый предрассудками старик. С необычайным сочетанием любви, совести и знаний, Леопольд сделался инструментом в развитии великого творческого гения. Однако ложные амбиции, узость мышления и жажда материальных благ в основном и привели его к глубокому разочарованию и кончине.
Для Вольфганга это было вопросом чести – то, что он сказал своему отцу: если решится занять свои мысли смертью и ее обещаниями, то он не должен будет навязывать своим близким никаких мрачных мыслей. Мог с головой уйти в их игры и развлечения, будучи совсем не в праздничном настроении, и настолько владел своим душевным состоянием, что мог делать это от всего сердца. Мир считает возможным называть Моцарта легкомысленным и инфантильным, потому что тот вёл себя так. Однако те, кто понимает истинную двойственность его разума, видят дальше и глубже. Там маленький человек танцует менуэты, когда кредиторы с угрозами барабанят в дверь. Его легкость и любовь к игре так же соотносились с его истинной серьезностью ума, как запись нот относится к настоящему сочинительству. Сочинение музыки происходило в уме. В тишине и одиночестве. А записывать музыку по памяти – дело механическое и утомительное. В окружении весело болтающих друзей скука рассеивалась. Как раз в это время, когда его постоянное бремя забот усилилось скорбью об умершем отце и тревогой за Констанцию, которой время от времени приходилось пускать кровь, он создал, наряду с заказанными произведениями, шесть восхитительных песен, среди которых очаровательная «К Хлое» (К. 524) и «Вечернее размышление» (К. 523). Далее последовали пьесы, которые он обещал разным друзьям для их летних выступлений, и «Музыкальная шутка» (К. 522), в которой – забавы ради – масса ошибок; её он написал, якобы пародируя деревенский оркестр, играющий на лужайке, а на самом деле высмеивая контрапункт своих более успешных соперников. При всей своей философии, Вольфганг не был силен, сражаясь с финансовыми, эмоциональными и профессиональными неурядицами. После «Фигаро», созданного почти годом раньше, он сделался тоньше и нервознее. В июле он подхватил лихорадку. Антисанитарные условия того времени приучили большую часть тогдашнего населения противостоять незначительным инфекциям, и Вольфганг также мог иметь иммунитет. Но в его тяжелом состоянии болезнь, что-то вроде брюшного тифа, свирепо овладела хрупким телом. Поражены были и почки. Зигмунд Барисани из больницы общего профиля на Ландштрассе делал ежедневные визиты почти месяц. То был редчайшей души человек, медик, опередивший время, хотя и не настолько, чтобы посвятить свой талант облегчению женской участи. И Констанция была предоставлена милости повитух и цирюльников, тогда как Вольфганг получал помощь, хотя и в рамках ограничений своего века, но вполне разумную. Проживи Барисани (который вскоре умер) чуть дольше, жизнь Вольфганга, возможно, тоже могла бы продлиться. На этот раз он выздоровел быстро, и к началу августа ему уже разрешили сидеть и немного работать за письменным столом в течение дня. Он незамедлительно извлек из памяти, где хранились сочиненные им во время болезни мелодии, «Маленькую ночную серенаду» (К. 525), струнную серенаду исключительной красоты для двух скрипок, виолы, виолончели и контрабаса.
К тому времени как Вольфганг смог вставать и ходить, Констанция начала оправляться от ранних мучительных приступов, связанных с её четвертой беременностью. В сопровождении Готфрида и его отца они бродили по Ботаническим садам. Вольфганг поднимал бледное, заострившееся лицо и глаза в темных кругах, рассматривая деревья и птиц, на которых ему указывал старый профессор. Его еще пошатывало, но он быстро восстанавливал силы, ибо ему было чем заняться. Бондини написал из Праги, что оперу «Дон Жуан» (К. 527) они хотят к октябрю. Вольфганг дал знать Лоренцо, который обещал, что закончит либретто за месяц, а был уже конец августа, и обещал к тому же, что приедет в Прагу, чтобы лично участвовать в репетициях с певцами. С такими прекрасными замыслами Вольфганг восстанавливал свои обычные, хотя и вечно недостающие силы, и по утрам, когда он умывался, Констанция теперь слышала, как он напевает и щелкает каблуками, расплескивая вокруг воду. Когда она обращалась к нему, он ее не слышал. Она улыбалась: Вольфганг всерьез занят сочинительством, а она знала, что, чем внушительнее задача, тем сильнее он увлекается всем этим. Он попросту был влюблен в «Дон Жуана» и, говоря с Готфридом об опере, признался: «Я пишу эту оперу для Бондини, конечно, и для жителей Праги, но более всего – для себя и моих друзей». Готфрид знал, что их ждет нечто редкостное. Он помогал Вольфгангу снова собрать Карла, за которым присмотрят, пока Моцарты будут в отъезде. Становилось прохладнее, здоровье их улучшалось, отличное настроение переливалось через край. Вольфганг вел себя так, будто он полностью превозмог постоянные депрессии прошедшего года. На время – да. На самом деле он не остановил и не изменил стремительный ход своей короткой жизни. Ни один год, давший то, что дал этот, не мог быть прожит и забыт. Он был воплощен и увековечен в сокровищнице произведений, главным образом – в шедевре соль-минорного Квинтета № 4 (К. 516) для двух скрипок, двух альтов и виолончели.
Этот квинтет – возможность заглянуть Вольфгангу в душу: эпическое утверждение, подведение итогов, пророчество. Человек, которого звали поверхностным, собирает всю свою скрытую боль и
