мыслей Вольфганга, озабоченность бренным, отдаленным и духовным, когда к нему привели молодого путешественника. Гость оказался пианистом, уже снискавшим репутацию, приехал он из Бонна в Вену, и встреча с Моцартом была одной из целей его визита. Молодого человека звали Людвиг ван Бетховен. Ему было 17 лет, хотя широкое хмурое лицо, увенчанное гривой растрепанных каштановых волос, выглядело намного старше. Он был невесел, нервозен. Вольфганг попросил его сыграть. Людвиг выбрал один из концертов хозяина, который исполнил хорошо, но совсем не выразительно, так что Вольфганг не мог заставить себя слушать со вниманием. В тот день он был более чем обычно беспокоен, не мог усидеть на месте, постоянно двигал руками и ногами. Он мирно сидел с Жакеном и несколькими друзьями, когда их беседу прервал визит Бетховена, и он оставил их в соседней комнате, выйдя послушать, как играет молодой человек. Бетховен, видя, что хозяин рассеян и, не желая уходить, не добившись хорошей реакции, попросил задать ему тему для импровизации. Вольфганг встал и подошел к клавиру, вялый, скучающий, Бетховен же, даже в присутствии обожаемого маэстро, выглядел мрачным. Насколько иначе они себя чувствовали бы, если бы гость знал, что Вольфганг горюет о своем умирающем отце, и если бы Вольфганг знал, что его гость полон отчаяния из-за матери, лежавшей тогда на смертном одре! Бетховен прослушал заданную Моцартом тему и принялся импровизировать. И тут рассеянный маленький человек выпрямился и стал слушать. Поток ошеломляющих звуков заполнил комнату, а уродливое в оспинах лицо преобразилось. Вольфганг повернулся к дверям и подошел к друзьям, выглянувшим из соседней комнаты. Жакен и прочие в молчаливом изумлении слушали игру.
– Не спускайте с этого юноши глаз! – сказал Вольфганг. – Он когда-нибудь большой шум устроит в мире!
Моцарт и Бетховен. Художник Август Боркманн. До 1890 г.
Бетховен снова зашел перед самым отъездом, чтобы попросить Моцарта дать ему урок. Но Вольфганг извелся и устал, и юный Людвиг отбыл в Бонн, как раз вовремя, чтобы проститься с обожаемой своей матерью. Тревоги Вольфганга усилились, потому что Констанция вновь была беременна. От Леопольда не было хороших новостей, и Вольфганга беспокоило так сильно, что Готфрид Жакен заставил его выехать на Ландштрассе и снять крошечный домик с садом неподалеку от дома Жакена. Но не успели они переехать, как Вольфганг получил тяжелый удар: не стало скворца Штарля. Это тот самый скворец, купленный им три года назад, который напевал мелодию, а Вольфганг услышал ее, идя по улице. Он похоронил пичугу с трогательными церемониями в саду и написал на миниатюрном надгробии эпитафию:
Здесь мирно спит певец,
Чудак скворец,
Во цвете лет пичуга
Сошла с земного круга,
Узнала смерти мрак.
О, сердцу больно так
При сем воспоминанье.
Читатель! Состраданья
Слезу пролей над ним,
Он был неутомим,
Добряк и парень славный,
Весёлый и забавный,
Проказник и простак,
А значит – не дурак.
Знать, он теперь на небе,
Хвалы возносит в неге
И дружбу прославляет,
Что выгоды не знает.
Ведь, в мир иной слетая,
Он умирал, не зная,
Что есть надежный друг и брат —
Скворца в стихах прославить рад.
Вена, 4 июня 1787 г. Моцарт[45]
Вольфганг не мог объяснить себе причину своего смутного беспокойства, потому что на самом деле ему было ничуть не хуже, чем когда-либо. Воспоминания о Праге всё ещё тешили его, и он, не тратя времени, рассказал Лоренцо об успехе «Фигаро» и заказанной новой опере. Он не видел Лоренцо несколько месяцев. Но, как только Вольфгангу понадобилось новое либретто, он не стал озадачиваться размышлениями о поиске кого-то еще. Лоренцо был для него идеален.
– Дай мне подумать, – говорил Лоренцо, – и, если хорошая мысль придет в голову, я тебя извещу.
Вскоре у Да Понте появилась хорошая мысль. «Для Моцарта я выбрал Дон Жуана, сюжет, который доставил ему огромное удовольствие». Лоренцо ознакомился с целым рядом довольно свежих либретто. Не страдая от угрызений совести и не соблюдая законов об авторском праве, тогда еще не существовавших и потому не принимавшихся в расчет, он невозмутимо решил, что легенда о распутнике, который убил человека и пригласил его статую на ужин, как раз подойдет для Вольфганга. То, что венецианский композитор Джузеппе Гаццанига только что сочинил на этот сюжет оперу, а некто Ригини (один из злейших врагов Вольфганга), десятью годами ранее использовал данную тему в Праге, ничуть не смущало Лоренцо. Начав с истории, как ее поведал мадридский монах Габриель Тельес (Тирсо де Молина[46]), современник Лопе де Веги[47], и, учитывая все последующие версии в том порядке, как они были представлены в самых знаменитых театрах Европы, Лоренцо выполнил одну из лучших своих работ, сжимая, ускоряя и расцвечивая действие. А в довершение всего он уложил всё это в свою великолепную оперную поэзию.
Именно в это время Сальери и Мартини явились к Лоренцо за новым либретто, а поскольку и театральная политика, и благоволение императора целиком зависели от его умения соблюдать интересы всех, он присовокупил их нужды к своему желанию написать либретто для Вольфганга, и тогда он «… пошел к императору и признался, что собирается написать три оперы одновременно.
– У вас ничего не получится, – изрек император.
– Может быть, – согласился я, – но нужно попробовать. Я буду писать вечерами для Моцарта, воображая, будто я читаю «Ад»; по утрам я буду работать для Мартини и представлять, что я штудирую Петрарку; а середину дня я отдам Сальери – и это будет мой Тассо!
Я вернулся домой и приступил к работе. Уселся за стол и не вставал двадцать четыре часа подряд – бутылка токайского справа, коробка севильского (нюхательного) слева, чернильница посредине. Красивая девушка шестнадцати лет (я бы предпочел любить ее, как дочь, но увы!), жившая у меня в доме вместе со своей матерью, обслуживала семью и приходила ко мне всякий раз, когда звонил колокольчик. Говоря по правде, колокольчик звонил довольно часто, особенно в те моменты, когда я чувствовал, что мое вдохновение гаснет. Она приносила мне то кусочек пирога, то чашечку кофе, то одно только свое прелестное личико – личико всегда жизнерадостное, всегда улыбчивое, именно то, что внушает поэтические чувства и остроумные мысли. Я работал по 12 часов ежедневно, с несколькими перерывами, в целом – два месяца, и все это время она
