страсть девяти беспокойных лет и дает им выражение, которое живет и будет жить всегда в своей простой стихийной откровенности. Пьеса задает тон сильному, страстному волнению, что более чем объясняет отсутствие всего этого в видимой жизни композитора. Можно интерпретировать эту вещь с точки зрения его собственных несчастий, истолкованных, а после опровергнутых с живейшей остротой. Но лучше знать, что он, подлинный художник, поднялся над житейскими перживаниями и превратил свою личную страсть во всеобщую силу. Трагическое настроение первых четырех частей, достигающее своей кульминации в черной тоске последнего Адажио, уносится прочь в высочайшем блаженстве финального Аллегро. Это не традиционный «счастливый конец» – это момент, когда Вольфганг открывает двери своему духу, который и ясен, и лучист, и прекрасен – и не подвластен смерти. Это он знал всегда. Ни один биограф, комментатор, критик или интерпретатор никогда не сможет раскрыть Вольфганга Моцарта целиком. Всякая попытка познать его истинным, восстановить его жизнь не закончена, не полна без его собственных музыкальных откровений.
Таковы его Квинтет и его «Реквием». Проникнуть в них и познать означает познать душу самого композитора.
XVI
1787
Лучшая ветчина, пиво и музыка всегда радовали гостей Праги, и Вольфганг не был исключением. Как он полюбил всё это в прошлом январе, когда был гостем графа Туна! Теперь, в сентябре, они с Констанцией выехали в прекраснейшем расположении духа. Карета громыхала среди золотых пшеничных полей и крутых краснеющих холмов, останавливаясь для смены лошадей в деревушках, где женщины в пестрых юбках, подоткнув подолы выше пышных бедер, полоскали белье у водозаборных фонтанов. Круглые ржаные хлебы и ломти розовой ветчины с нежным жирком вместе с хорошо выдержанным «пильзнером» в высоких кружках подавались прямо через открытое окошко на всех станциях, где им меняли лошадей. Вольфганг в своем углу откинулся назад, глядя на ярко-синее небо и высокий горизонт, и улыбался, когда его слух различал птичью трель. Его очаровывало изменение ландшафта, который прежде он видел заснеженным. Констанция чувствовала себя сравнительно неплохо – конечно, беременная, но не слишком больная – а значит, он в хорошей компании. Всё сошлось, чтобы удерживать его настроение на том уровне, когда идеи текут «наилучшим образом и в наибольшем изобилии». Под густо разросшейся рыжеватой шевелюрой, за круглыми, близорукими глазами, в уме и воображении Моцарта «Дон Жуан» постепенно приобретал законченность формы в «приятной, оживленной мечте», одной из прекраснейших. Кое-что было уже завершено, но большая часть еще находилась в работе. За исключением присутствия жены, что было обычным делом, условия идеальны для его особенного стиля сочинительства, о котором он когда-то написал:
«Я, в самом деле, не могу сказать ничего, кроме следующего, поскольку ничего больше об этом не знаю и ничего не могу сообщить. Когда я, так сказать, полностью становлюсь самим собой, совершенно один и в хорошем расположении духа, скажем, путешествуя в карете или прогуливаясь после доброго обеда, или ночью, когда не спится, – именно в таких случаях мои идеи текут наилучшим образом и в наибольшем изобилии. Откуда и как они приходят, не знаю, как не знаю, как их подгонять. Те идеи, которые мне нравятся, я удерживаю в памяти и по привычке, как я уже рассказывал, их напеваю про себя. Если это продолжить, мне вскоре представляется, как можно тот или иной фрагмент превратить в зарисовку, как бы сделать хорошее блюдо из него, так сказать, по правилам контрапункта, с особенностями различных инструментов и т. п.
Всё это воспламеняет мою душу, и, если меня не беспокоить, моя тема расширяется сама собой, она методически упорядочивается и очерчивается, и тогда целое, даже если продолжительное, выступает почти завершенным в моем сознании, так что я могу с оглядеть его, как прекрасную картину или прекрасную статую, одним взглядом. Не слышу я в своем воображении все части последовательно, я слышу их, так сказать, все сразу вместе. Какое это наслаждение, невозможно описать! Всё это изобретательство, все это творчество происходит в приятной, оживленной мечте. И все же вот так услышать всё целиком после – самое лучшее. То, что получилось, таким образом, я не так-то легко забываю, и это, пожалуй, наилучший дар, за который я должен благодарить моего Божественного Творца».
Всё это изобретательство, все это творчество и занимало Вольфганга в карете. Временами он рассеянно тянулся к кармашку на двери, вынимал оттуда пачку черновой бумаги и набрасывал тему или фразу. В основном он сидел, взвешивая тот или иной фрагмент, и перебирал в памяти целое (если оно его устраивало), чтобы извлечь по первому требованию. С отсутствующим взглядом он откинулся на подушки, нервно барабаня маленькими пальчиками, скрещивая и разгибая ноги, строя гримасы. Констанция тихо сидела в своем углу, не вступая в разговор, если муж к ней не обращался.
Вскоре они вновь увидели вдали мягкую дымку, всегда окутывающую Прагу, потом разглядели остроконечные шпили собора Святого Вита, затем – желтовато-серые массы старинных домов на Молдау (Влтаву) и сторожевые башни Карлова моста. Вскоре они прогрохотали по разбросанным окраинным кварталам, въехали в городской центр, с большим шумом остановили экипаж и спрыгнули на землю, чтобы приветствовать взволнованного Бондини, который кинулся навстречу, щебеча с Вольфгангом по-итальянски и по-немецки, покрикивая на носильщиков, которые разбирали багаж. Согласно контракту, Бондини присмотрел для гостей хорошие комнаты, по его словам – в «Трех Золотых Львах» на Кольмаркте, в уютной и милой гостинице, в самом центре города, недалеко от оперного театра и совсем близко к славным пивной и винному погребу – и он подмигнул Вольфгангу.
– Пойдемте-ка! Давайте посмотрим приятные апартаменты, которые я для вас снял. Устраивайтесь побыстрее, у нас еще много дел, все жаждут снова увидеть капельмейстера Моцарта. Каждый хочет выпить за ваше здоровье. Да здравствует великий маэстро Моцарт!
Прага. Вид на Влтаву и Карлов мост. Гравюра 1792 г.
Они бросились за Бондини по темной лестнице, крича и размахивая руками. Комнаты были действительно приятными: просторная гостиная и меньших размеров спальня с окнами, выходящими на поворот улицы. Раньше в этих комнатах находилась контора Пражского филармонического оркестра. Кругом все суетились и шумели, Вольфганг усмехался и потирал руки, Констанция ахала, Бондини раздавал медяки запыхавшимся носильщикам. И вот картонки развязали и открыли, наскоро смахнули дорожную пыль там, где это необходимо, а голову Вольфганга припорошили пудрой.
– Пошли, – кричал Бондини, – скорее! У нас много работы. А вы, синьора, – с низким поклоном в сторону Констанции, – наверняка будете рады небольшому отдыху и возможности распечатать такое количество багажа…
И, обхватив рукой худенькие
