плечи Вольфганга, он потащил его, с громкими восклицаниями, из комнаты, вниз по лестнице, на улицу – в объятия Праги. В ее кофейнях звучали здравицы в честь маленького волшебника из Вены.
Тем временем на севере, в мрачных горах близ Теплице, сидел в библиотеке старинного богемского замка Дукс (Духцовский замок), резиденции графов Вальдштейнов, высокий старик с дряблой желтой кожей (некогда теплого оливкового оттенка кожей венецианца), с черными пеньками разрушенных зубов во рту и черными глазами – полуживыми тлеющими углями. У библиотекаря большой письменный стол в амбразуре окна этой неимоверных размеров комнаты. Вокруг – доходящие до выкрашенного в белый цвет сводчатого потолка ряды книжных полок, заставленных прекрасно переплетенными в позолоченную кожу томами пергаментов цвета кофе с молоком. Их этот старец должен был систематизировать и заносить в каталог. Но эти горы беспорядочно сваленной бумаги на столе, клочки, разбросанные по полу, – всё это не упорядоченные записи каталогизатора – это мемуары Джакомо Казановы, шевалье де Сенгальта[49], которому теперь пошел 63-й год.
Он служил библиотекарем у графа Йозефа Карла фон Вальдштейна три года и держался за свое место, ибо был без гроша, был жалок, тогда как граф Вальдштейн имел доброе сердце и хорошее чувство юмора. Он был готов подвергнуть своих домочадцев выходкам немощного старого дьявола ради удовольствия вести по-прежнему блестящую беседу за столом или в библиотеке. Воспоминания Казановы были отвратительными, коль скоро его поступки не могли уже быть таковыми, вкусы – необузданны.
«Я люблю крайне острые блюда, макароны, приготовленные неаполитанским поваром, испанскую “олью подриду”, соленую треску из Ньюфаундленда, выдержанную дичь и пахучий сыр, причем последний я считаю созревшим, когда всякие мелкие твари, которые там заводятся, становятся видны глазу».
Поэтому всякий раз, когда что-то шло не так, как ему нравилось, он обрушивал жестокие оскорбления на Фолькирхера, дворецкого в замке, только не на самом деле, а на бумаге. Фолькирхер заслужил всё это за свои грязные насмешки над Казановой, а подчиненные ему плутоватые слуги наслаждались тем, что мучили вспыльчивого, раздражительного старика.
Джакомо Казанова. Гравюра 1788 г.
Неудивительно, что, как только в октябре он закончил рукопись своего фантастического романа «Изокамерон», ему удалось одной гневной вспышкой излить свое раздражение на Фолькирхера. Потом он забронировал себе место в почтовой карете и, задыхаясь и сопя, изрыгая отборную венецианскую ругань, водрузил себя в возок и, подгоняя вечно недовольного кучера в спину, тронулся к Праге.
В Праге была типография, где ему набрали «Изокамерон»[50]. В Праге были развязные и острые на язык женщины (хотя на них ему оставалось только смотреть), музыка, веселое общество, игровые столы (хотя на карты не было денег). И в Праге, когда он туда прибыл, находился его старинный приятель – Лоренцо Да Понте, только что приехавший из Вены со своим незаконченным либретто. Он собирался дописать либретто и «руководить репетициями» вместе с Моцартом. А вот как и когда двое легендарных венецианцев, этих светочей Европы, впервые сошлись на жизненном пути, это уже другая история, и рассказать ее лучше в другом месте. Но они были хорошо знакомы и оба были большими озорниками, хотя и на пути исправления. Один поднялся с самого дна и начинал как бродячий актер, а второй прошел через гетто, оба жили своим умом и оба провернули каждый свою долю сомнительных дел, и каждый сгубил немало женских судеб. Все это связывало их воедино в молчаливый и насквозь безнравственный альянс.
Лоренцо приехал через несколько дней после Вольфганга и тоже снял комнаты, не без подсказки с его стороны и Бондини, в большом доходном доме «Платиз» на Фердинандштрассе. Его комнаты выходили на кривую улочку, ведущую от Кольмаркт к храму Св. Мартина, на которую выходят окна гостиницы «У Трех Золотых Львов». Таким образом, Лоренцо, у которого было два высоких французских окна, мог выйти на балкон и, приложив ладони ко рту, крикнуть Вольфгангу, чьи окна были как раз напротив: они могли бы через улицу заключить рукопожатие. Они весело пользовались этим удобством. Прохожие внизу видели длинное темное лицо и свисавшие над перилами черные волосы, слышали непристойные шутки или грубоватые, но вполне дружеские споры о «Дон Жуане» с человеком с тонким личиком и светлыми волосами, свисавшими из окна «Золотых Львов».
Потом это ребячество уступило мужским замашкам, и Лоренцо уже рычал, что им пора перестать вести себя как болваны:
– Спускайся вниз, сейчас же, Вольфганг, мы сходим выпить стакан пунша – или два, три – и ого-го! За великого Да Понте и великого Моцарта! За славных пражских исполнителей! Браво! «Дон Жуан», который всех сделает знаменитыми, клянусь Богом! Увидишь, что будет так, а не иначе!
И вот они уже встречаются у дверей, выходящих на улицу, натягивая углы своих треуголок на головы с косичками, задирая подбородки, хлопая друг друга по плечам и взявшись под руки, важно шествуют в кофейню, где целый зал поднимется и будет приветствовать Моцарта, как только тот появится в дверном проеме. И тогда слепой арфист немедленно начнет наигрывать «Non più andrai», все хором подхватят, зазвенят медные монеты, брошенные к ногам старого нищего.
И тут… Возможно ли? Неужели старик, одиноко сидящий за угловым столом, и есть тот, на кого он так похож? Могут ли это тонкое лицо, покатый лоб, эти горящие глаза принадлежать кому-то другому?
– Нет, никогда! Конечно, это… не может быть! И впрямь это… Джакомо! Казанова!
– О, мой старый друг Да Понте! Добро пожаловать! Привет! …Ах, какой счастливый день!
Объятья, восклицания, приветствия.
– А это – Моцарт, Казанова. Моцарт – композитор, написавший вместе со мной «Фигаро», тот самый великий Моцарт.
– Шевалье Казанова де Сенгальт.
– Капельмейстер Моцарт.
– Человек! Подайте бутылку вашего лучшего орвието!
– И сыр, Лоренцо!
– Да, да, да! Сыр! Принесите нам сыра, и хлеба, и ветчины. Ха-ха-ха-ха!
Хлопая себя по ляжкам, Лоренцо предлагает друзьям нюхательный табак. Черные глаза сверкают, а широкие глотки согреваются вином.
– Но что ты тут делаешь?
– А что ты тут делаешь? – спрашивают они одновременно, и у Казановы возникает интерес, когда Лоренцо отвечает:
– Оперу. Новую оперу, Джакомо, и она будет лучше, чем «Фигаро». Мы пишем ее для Праги, для Бондини и здешней оперной труппы. Скоро премьера. Вольфганг здесь замечательно потрудился, но и я… не так уж плох. Сюжет? Баста, сюжет замечательный… Дон Жуан, легенда Испании. Могучий жеребец, вроде тебя. На самом деле, Джакомо, я вот что подумал…
Его глаза расширились, и он торжествующе хлопнул в ладоши.
– Но ведь Казанова – это же
