ты! Вольфганг! – восклицал он, раскачиваясь вместе со стулом. – Вольфганг, малыш! Он и есть Дон Жуан! Ты нам поможешь, Джакомо! И у нас не будет ни забот, ни хлопот. Выйдет весело и звонко, как свадебный колокольчик.
И не было никого более опытного и искусного, кто мог бы дать ему такие советы по высокому искусству соблазнения, каких не хватало ему самому. Лоренцо нетерпеливо вытащил из кармана пачку писчей бумаги, бросил ее через стол Казанове, а Вольфганг тем времен взирал поверх своих очков на то, что осталось от величайшего в мире любовника. Двое итальянцев вскоре погрузились во все тонкости поведения Дон Жуана.
– На что намекает фраза «La ci darem la mano» («Руки наши сплетутся» (ит.). – Примеч. ред.), и как, по-твоему, отреагирует эта кобылка, Джакомо? Быстро ли она уступит? Много ли она знает? Достаточно? Ах ты, хитрый пес! – и толкает его под ребро.
Вольфганг всё это учел. К его и без того необычайной способности к ироническому описанию добавилось, благодаря стычкам Да Понте и Казановы, проницательное понимание бесчестных мотивов, и Дон Жуан своим пением сообщит о них миру.
Прага видела трех гуляк, шествующих по узеньким мощеным улочкам: громадного беззубого Лоренцо с его раскатистым смехом, дряхлого Казанову с искрами старого огня в глазах и посредине – Вольфганга, семенящего в вакууме между блаженством и замыслами, маленького тихого человечка, глядящего на того и другого, чтобы не пропустить очередную эпатажную фразу и оснастить ее каким-нибудь перлом зальцбургского остроумия, чтобы они шлепали его по спине и ревели от восторга. Они выпили море вина, пунша и пива, втянули в свой круг Бондини, Штробаха (дирижера оркестра), Франтишека Душека, Гвардасони, а то и молодого графа Туна, да кого угодно, закружив город вихрем энтузиазма к самим себе и всему, что они делают, и всегда под звуки «Фигаро», который повсюду преследовал их. Богемцы обожали Моцарта, и он от всего своего сердца написал для них величайшую оперу, вдохновленный неповторимым ощущением того, что он по достоинству оценен единственный раз в своей творческой жизни.
На эту оперу обрушилось столько превосходных степеней, столько авторитетов сошлись во мнении, что это – величайшая опера в мире, что нет необходимости останавливаться на ней далее. Лучше будет сказать, что в опере «Дон Жуан» нет недостатка ни в едином элементе совершенной оперы. Имеется сюжет, повсеместно принятый, который не имеет дела ни с царями, нереальными в современном мире, ни с феями, что было бы немного смешно, ни с мифами, которые мертвы, а потому скучны. Её стих, хоть это и не классическая поэзия, драматичен, отточен, и он живой. В ней есть все чувства и переживания, знакомые обычному человеку. В ней есть смешное – от тончайшей иронии до откровенного бурлеска. Она включает неопределенность, мстительность, вожделение, гнев, раскаяние, страсть, горячность и ужас. Любовь присутствует во всех своих проявлениях – от дочерней преданности донны Анны до яростного пыла Мазетто, оскорбленного жениха. Здесь есть и такие элементы человеческого поведения, как флиртующая невеста, ее насмешливый соблазнитель, унижаемая женщина. Показан и грешник, искушающий судьбу, и оскорбленный, жаждущий мести. Тем не менее, в отличие от величавой, рассчитанной на определенный эффект музыкальной драмы Вагнера, властно требующей благоговейного почтения, опера Моцарта никогда не принимается всерьез. Это всякий раз театр, от начала и до конца, и всякий раз в ней наказан злодей, и месть ужасает – а затем (если спектакль аутентичен) на авансцену выходят все остальные персонажи, улаживают все свои противоречия, подмигивают публике и оставляют всех присутствующих в убеждении, что всё это – игра, причем игра эта – бурлеск.
Музыка показывает гений Вольфганга – пылающий, сверкающий, в самом его прекрасном воплощении. Она уравновешенна, уверенна и полностью осознает свою ответственность за драматическое действие. Это шедевр характеризации, завершенный процесс перевода человеческого поведения от поступков к звучанию. Технически это чудо – работа по конструированию, восхождению и движению вместе с сюжетом к двум поразительным кульминациям – к сцене на балу в конце первого действия и к сцене ужина, завершающей второе действие. Всё это восхитительно. Необычайная свежесть и разнообразные красоты никогда не приедались и не теряли новизны. «Дон Жуан» жив по сей день, он постоянно в репертуаре признанных оперных театров вот уже более двухсот лет, дольше, чем любая другая опера, когда-либо написанная, – за одним-единственным исключением – «Свадьбой Фигаро». Постоянно где-нибудь в мире, каждый месяц года, где-нибудь поют «Фигаро» и «Дон Жуана».
Кутеж трех приятелей не мог продолжаться долго. Лоренцо находился в Праге всего неделю, после чего он получил гневное письмо от Сальери, требовавшего вернуться в Вену, чтобы закончить либретто для переделки оперы «Тарар». С невыносимым отвращением Лоренцо признал, что не ехать нельзя, что премьеру «Дон Жуана» он пропустит и, что хуже всего, либретто он почти закончил, за исключением одной сцены. Речь шла об арии Лепорелло во втором действии. После секстета и речитатива, там, где негодяй пытается выбраться из передряги сам и вытащить своего господина, он успокаивает Мазетто, которого избил переодетый Дон Жуан, уделяет внимание вечно возмущенным чувствам донны Эльвиры и как можно скорее покидает место событий. Лоренцо завел историю в такое место, где требовалось радикальное действие. Теперь он стоял перед необходимостью в трудную минуту бросить бедного маленького Вольфганга. Этого он сделать не мог. Воззвав к Марии и всем святым, он засел с Казановой в винной лавке и заскрежетал зубами. Что же ему теперь делать? Бросить работу незаконченной он не мог, но и времени, чтобы написать новые стихи, у него не было. Он был в тупике и очень нервничал. И свет, конечно, забрезжил. Разве Казанова не был щедр на отличные предложения? Разве он не добавил несколько ярких штрихов замечательной сцене соблазнения на балу?
Лоренцо вскрикнул и схватил несколько листков бумаги.
– Вот оно! О чем я только думаю, несчастный недоумок! Сделаешь это ты, ради Бога! – отметая все протесты, настаивал он. – Ты знаешь, что делать. Ты знаешь, в какую передрягу попал Лепорелло. Ах, Джакомо, во имя Христа, выручи его – напиши эту сцену для меня!
Казанова гордился своим литературным даром, к тому же ни один человек не взял бы себе звания великого любовника, если бы он не был немножко поэтом. Всё, что мы теперь знаем, – некоторое время спустя среди его пожитков, обнаруженных в замке Хиршберг, в Богемии, были найдены два листа бумаги, не озаглавленных, но, вне всякого сомнения, именно тех, где он набросал план вызволения Лепорелло. Позже, когда Лоренцо нашел время, он вписал эти
