идеи в свое либретто.
Альтернативная версия этой истории такова: Да Понте ни о чем таком не просил Казанову, которому, как поговаривает, он завидовал. Но, когда Лоренцо вернулся в Вену, Казанова пошел к Бондини с Моцартом, разругал либретто Да Понте и попытался уговорить их поручить ему переделать либретто. Провалив все это дело, он сохранил одну сцену, с которой возникли сложности.
Тем не менее, независимо от того, кто отвечал за эту сцену, Вольфганга вдохновила коварная череда лжи, и он уложил всё это в сочный бурлеск в тональности соль мажор, который – когда Лепорелло, величайший из жуликов на всём белом свете – уныло обвиняет Дон Жуана, «l'innocenza mi rubo, l'innocenza mi rubo» («Развратил мой бесхитростный разум») – внезапно переходит в смешной, несерьезный ля минор.
К слову сказать, есть несколько современных[51] постановок этой оперы, в которых по желанию режиссеров исключена вся упомянутая ария Лепорелло «Ah, pieta! Signori miei!» («Ах, сжальтесь, господа мои!»), при этом, потерян смысл его проделок. По поводу спешного отъезда Лоренцо в Вену пражане шутили: он уехал, чтобы закончить посредственное произведение для посредственного композитора и пропустил самую триумфальную премьеру в истории Пражской оперы – «Дон Жуана».
Бедный старый Казанова поплелся обратно в свое изгнание в замок Дукс, чтобы ссориться с Фолькирхером из-за еды и оскорблять по пустякам гостей своего покровителя. Возможно, на том свете в кипящем серном озере, в котором моралисты любят его изображать, Джакомо посещает мысль, о том, что, подобно некоторым маленьким бастардом с черными глазами, герой Лоренцо – Дон Жуан кичится своим происхождением.
Франц (Франтишек) и Йозефа Душеки были оригиналы во многих отношениях. Они были чрезвычайно общительны и дружелюбны. Оба были прекрасными артистами – он пианист, она – певица (сопрано). При этом им несказанно повезло: они владели чудесной виллой Бертрамка в предместье Коширже, за рекой. В те времена, когда большинство музыкантов не могло позволить себе приличного жилья, кроме жалкой лачуги, эта чета музыкантов, имевшая средства содержать восхитительное загородное поместье и гостеприимный дом, являлись добрыми ангелами для целого профессионального сословия. Источник благосостояния Душеков не представлял собой ничего тайного или удивительного. Йозефа Хамбахер начинала свою карьеру в качестве любовницы графа Кристиана Клама-Галласа, богемского сановника, который был к ней очень добр и, когда пришла пора, выдал за Душека, благословив и выделив ей приданое, достаточное, чтобы приобрести виноградник и поместье.
Дом с желтыми стенами стоит на склоне высокого холма, с которого видны острые шпили и массивные стены Праги; типичная вилла XVIII века расположена посреди зеленого сада, под темными старыми деревьями. Гостиная со стороны склона выходит на длинную, ровную зеленую террасу. Она разбита между холмами с виноградниками, окружена с трех сторон густыми рощами кленов, каштанов и акаций. Одной стороной открыта к долине, огорожена балюстрадой из гипса, образующей комнату под открытым небом, где гости ждали очереди для игры в кегли на траве или сверху любовались деревенскими занятиями во дворике, расположенном внизу.
День напролет домик и усадьба звенели от нестройного музыкального шума; в одной комнате кто-то в четыре руки играл на клавикордах, в другой четверо слегка подвыпивших и очень упитанных скрипачей разучивали квартет; Йозефа, исполняя обязанности хозяйки дома, с чепчиком, сдвинутым набок, во весь голос поет новую арию. Франтишек на террасе общается со Штробахом и Гвардасони[52], который забежал после обеда из оперного театра. У каждого курительная трубка и глиняная кружка «пильзнера». Констанция прогуливается по садовым дорожкам с Понциани[53], первым Лепорелло, смеясь над его остротами, а в углу балюстрады, за маленьким столиком на мощеном дворе, со стаканом пунша возле локтя, с волосами, взъерошенными ветром, сидит Вольфганг и усердным образом строчит, отбрасывая один за другим исписанные листы своего ровного, красивого манускрипта.
Вилла Бертрамка в Праге, где, как считается, Моцарт дописывал «Дон Жуана». Ныне там расположен музей композитора
Стоило кому-нибудь из мужчин отрекомендовать некую даму соленой фразой, Вольфганг хохотал вместе с остальными, еще и подбрасывал словечки, усиливая общий рев. Потом ухмылялся и начинал возить своим скрипучим пером еще яростнее. Дойдя до конца строки, он перевернул листок – бумага кончилась.
– Штанерль! – позвал он, поворачиваясь на стуле. – Сходи принеси мне еще листов.
– Такой больше нет, не привезли из города.
– Ладно, черт возьми! Неси ту, что сможешь найти!
Бумага, которую она подала ему, была другого размера, с нотным станом другого масштаба. Ну и что с того? Вольфганг пожал плечами и вновь окунул перо в чернильницу.
Они перебрались в усадьбу примерно в то время, когда Да Понте прибыл в Вену. Здесь, у Душеков, были все их друзья, веселые компании – и никаких расходов, притом что в их распоряжении две прелестные комнаты в самом дальнем конце дома. В каждой комнате – большая фарфоровая печь. Печам они особенно были рады, когда первые морозы ударили по вершинам холмов, но Вольфганг продолжал проводить почти все время на террасе. Он любил компании, а пражскую компанию – особо. В кегли играли с утра до вечера, и Вольфганг участвовал в каждой игре, оставляя рукопись на столе и прижимая страницы камнем, чтобы ветер их не сдувал, пока была его очередь играть, после чего он бросался к своему столику, чтобы записать одну-две строчки. Твердо помнящий текст, искусный, он записывал великолепную партитуру «Дон Жуана». Едва ли единая нота была записана у него на бумаге, когда они приехали в Бертрамку, но каждый день, весь день, как только начал, он записывал с неизменным совершенством мелодии и гармонии, поражавшие первых слушателей красотой, юмором или величием. Как только заканчивал очередную сцену, он посылал ноты певцу, который должен был разучивать эту партию, а сам тут же бросался писать следующую.
Конечно, целиком партитура «обширная, доработанная и законченная в моем сознании», и время настало записать её: «Я вынимаю из хранилища моей памяти, если можно так сказать, то, что было прежде собрано… По этой причине перенос на бумагу делается достаточно быстро, ибо всё, как я сказал раньше, уже закончено, и редко перенесенное на бумагу отличается от того, что было в моем воображении».
Таким образом, извлекая из Богом данной памяти завершенную и доработанную партитуру, отбрасывая все то, что не устраивало, и, диктуя все, что нужно, своим деловито пишущим маленьким ручкам, Вольфганг предпочитал сидеть со своими друзьями под открытым небом, делить с ними все радости, отзываться на их шутки, ибо «ради этого занятия я могу позволить, чтобы меня беспокоили, и, что бы
