ни происходило вокруг меня, я пишу и даже говорю, не только о домашней птице и гусях, или о Гретель и Барбель, но и всяком другом».
«Дон Жуан» создавался среди всего того, что Вольфганг любил больше всего на свете: это компания друзей, веселый разговор, пунш, игры, танцы – недели в Бертрамке были сплошным счастливым праздником.
Когда у Душеков не было большой вечеринки, Вольфганг и Франтишек с кем-нибудь еще из мужчин, оказавшихся рядом, надевали шляпы и отправлялись в город, провести вечер в царственной атмосфере музыки, остроумия и шума в какой-нибудь таверне, где их принимали, как королей. Часто они заглядывали к «Трем Золотым Львам», пошуметь вместе с друзьями из оперы, жившими там, и даже эти толстые стены не могли заглушить тот гвалт, который пробивался наружу и слышен был по всей улице до самого костела Св. Мартина, погруженного в воспоминания о четырех сотнях прожитых лет.
В три-четыре часа утра или на рассвете Вольфганг, иногда под крылышком Душека, а иногда один, перебирался к Карлову мосту и, поскольку нанять извозчика было уже поздновато, задерживался сбоку от пролета моста, в кофейне бюргера по фамилии Стейниц, ради горячей и весьма необходимой ему чашки кофе. Порой он появлялся слишком поздно. Стейниц уже в постели, ставни закрыты. Вольфганг с силой стучит в окна, пляшет на улице и устраивает страшный шум. Разъяренный хозяин распахивает, наконец, окно и гневно кричит:
– Кого там черти принесли? Прекратите шум, а не то я вызову полицию!
Вольфганг кланяется и учтиво отвечает:
– Не беспокойтесь, милостивый государь. Это всего лишь некто в красивом синем сюртуке с золотыми пуговицами, бриджах из нанкинского шелка, белых чулках и замечательных башмаках с пряжками, который страстно желает, чтобы вы сейчас же встали и приготовили ему чашку кофе. Более того (не обращая внимания на гневное ворчание в форточке), он предпочитает его достаточно крепким, пожалуйста!
Подобные выходки заставляли Душека и артистов оперы волноваться, и вовсе не потому, что они боялись за рассудок Вольфганга. Просто из-за разного рода сложностей уже дважды отодвигали премьеру, и, даже несмотря на то что до следующей намеченной даты оставалось две недели, еще многое оставалось сделать. Вольфганг не переживал. Он привык, что всяческие злокозненные препятствия поджидают его на пути; а что касается неизбежных несчастий – ха! Из-за первой отмены премьеры «Дон Жуана» был поставлен роскошный спектакль «Фигаро» в честь визита герцогини Тосканской. Вольфганг дирижировал среди неистовых аплодисментов.
Он не имел ни малейшего желания прекратить веселье в интересах серьезной репетиции, хотя Бертрамка была ежедневно заполнена певцами, которых обучал лично великий Моцарт и который оставлял их с открытыми ртами, как только подходила его очередь играть в кегли. Тем не менее он был вынужден в письме признаться Жакену, что «здешний театральный персонал не так вышколен, как в Вене, чтобы разучить такую оперу за столь короткое время», а на следующей неделе – что «заболела одна певица, и это стало причиной новой проволочки. Поскольку труппа мала, импресарио живет в вечном страхе и вынужден щадить своих людей по мере возможности, чтобы не оказаться в самой критической из всех критических ситуаций, то есть в такой, когда он не сможет вовсе дать спектакля!» Труппа не просто была меньше, она недотягивала. Терезина Бондини, жена управляющего, либо не сумела, либо не захотела понять всю важность переживаний Церлины, и Вольфганг не раз скрежетал зубами и бормотал себе под нос ругательства… Если бы только у меня был Келли, и Бенуччи, и Стораче, а не эти остолопы! «Здесь всё так затягивается, ибо исполнители (из лености) не хотят разучивать свои партии, а антрепренер (боится) и не решается их заставлять…»
Тем не менее 22 октября всех участников собрали в театре для первой репетиции на сцене. Для этой работы отводилась всего неделя, и Вольфганг трудился изо всех сил, стараясь их натаскать. Синьора Бондини приводила его в отчаяние. Она отказывалась кричать за закрытой дверью, как это было сказано у Лоренцо, и Вольфганг никак не мог придумать способ научить ее. В итоге, дав оркестру знак начинать сцену, он проскользнул за кулисы и в нужный момент сильно её ущипнул, так что она громко взвизгнула.
– Вы молодчина! – воскликнул Вольфганг. – По крайней мере, вы научились это делать. Продолжайте, господа!
Он обнаружил, что оркестр намного превосходит певцов, настолько, что способен оценить истинный смысл его идей. Оркестранты приняли его своеобразные композиторские приемы, одним из которых было не включать партии медных и ударных в оригинальную партитуру. В один прекрасный день Моцарт наконец записал недостающие части по памяти и принес с собой ноты, вручив каждому оркестранту со словами:
– Господа, будьте особо тщательны в этом месте. – И добавил: – Я думаю, вы сочтете, что четырех тактов слишком много или слишком мало.
Он был совершенно прав. Еще один подвиг этой невероятной памяти – держать партии трубы, столь важные в серьезных темах, в своей голове как части целого и извлекать их без малейшей путаницы.
Но даже необычайная важность репетиций не могла помешать его праздникам, а вечером 28 октября у Душеков было большое веселье. В центре компании, разумеется, был Вольфганг, танцевавший под музыку из «Фигаро», кидавшийся к клавиру, чтобы сымпровизировать немецкий танец для друзей, кружившихся по дому с поднятыми бокалами, чтобы чокаться с каждым, кто желал удачи и добра, а таких было много, ибо премьера «Дон Жуана» была назначена на следующий день – 29 октября. Когда было поздно, Душек, Гвардасони и Бондини чувствовали себя все более и более неловко. Они бросали украдкой взволнованные взгляды друг на друга и с озабоченным видом, подняв брови, следили за скачущим Вольфгангом. Наконец, Душек отвел его в уголок и сказал:
– Видишь ли, Вольфганг, всё это хорошо, но премьера завтра, а у тебя нет ни одной ноты для увертюры, записанной на бумаге.
Вольфганг пожал плечами и помахал руками:
– Всё будет сделано!
– Да, – вставил слово Бондини. – Ты все уже сделал – в голове, но каким образом оркестр будет играть из твоей головы? Я знаю тебя, Моцарт.
Гвардасони выглядел мрачнее остальных, и все трое в результате все-таки одержали верх над Вольфгангом. Тот вздыхал и с завистью глядел на комнату, полную веселящихся людей, тряс своей белой косичкой и смиренно складывал руки.
– Очень хорошо, – объявил он. – Найдите Штанци и скажите, чтобы она сделала мне пунша и принесла его ко мне в комнату. Всем доброй ночи! – добавил он с кислым видом. – Желаю повеселиться.
Когда Констанция принесла пунш, он сидел за столом и бодро скрипел пером.
