class="p1">– Иди сюда, Штанерль, – он протянул руку к ее руке и поцеловал. – Садись рядом со мной. Ужасно хочу спать, не представляю, как мне не заснуть! Посиди рядышком, Штанци-Марини, и, Бога ради, не дай мне заснуть – говори со мной, дорогая, или почитай стихи – что-нибудь!»
И она села рядом и начал рассказывать ему всякие смешные истории, добросовестно болтая, словно Шахерезада, пока он набрасывал на бумагу гулкие, зловещие аккорды Анданте. Вся его увертюра была столь же совершенна в его памяти, как и остальная партитура, которую он уже записал; проблема была только в том, чтобы не заснуть, просто не заснуть и бодрствовать! Болтовня Констанции помогала, но от пунша он сделался вялым, и каждый раз, когда она останавливалась, его голова падала, веки слипались, перо начинало скользить в пальцах. В три часа ночи его подбородок уткнулся в грудную клетку. Констанция видела, что продолжать он не сможет. Она встала, обхватила его руками и препроводила к кушетке.
– Всего один час, Штанерль, обещаю. Только час – или я не доберусь до конца, – бормотал он. – Ты ведь не дашь мне спать дольше?
Она пообещала, но не решилась разбудить его через час и дала ему поспать до пяти. Потом он встал и заскрипел так яростно, что к семи Констанция уже смогла послать за переписчиком. С шумным вздохом облегчения Вольфганг рухнул на кровать.
Первая страница рукописи увертюры оперы «Дон Жуан»
В тот вечер все улицы Праги вели к желтому зданию оперного театра. Из великолепных особняков по широким улицам двигались экипажи с дамами в парчовых нарядах и драгоценных уборах. Цветы и эгретки украшали горы высоко взбитых белых волос Дам сопровождали нарядные кавалеры в бархате, при шпагах, украшенных драгоценными камнями. Все они едут к узкой площади с величественным входом для публики, которая смотрит спектакль из лож. Благопристойные горожане, умытые и причесанные, занимают партер и галереи. Даже из жалких дыр и дурно пахнущих трущоб движутся орды бедных людей, истинных богемцев, которые наскребли медяков, чтобы найти себе где-нибудь местечко на самом верху, где можно примоститься и послушать написанную для них новую оперу. Рядом со сценой резервирована ложа для преданной компании из Бертрамки. Здесь Франтишек и Йозефа с Констанцией, сидящей посередине, здесь и все остальные друзья, те, кто окружал Вольфганга и делал все эти недели его труды такими неподдельно счастливыми!
Оркестранты заняли свои места около семи. Слышно было легкое шиканье, пока громадная аудитория ждала появления дирижера. Он должен вот-вот выйти! Но его все нет. Во многих подобных случаях начинались выкрики и мяуканье, но здесь терпеливо ждут долгие 20 минут. Наконец что-то шевельнулось у маленькой дверцы и – должно быть, это дирижер! Но нет, это служитель, в руках у него пачка бумаг. Констанция, бледная и взволнованная, не может сдержать легкой улыбки. Молодой человек принес части увертюры, листки еще влажные, со следами песка, – он раздает их музыкантам, которые никогда не видели этих нот прежде. Переписчик не слишком блестяще выполнил такую срочную работу, но, когда листочки были разложены по пультам, маленькая дверца, наконец, отворилась и вышел Вольфганг, бледный, с испариной на лбу, тем не менее, взявший себя в руки после громовых аплодисментов. Он поклонился, занял место у клавира и взял в руки палочку. Первый строгий, полновесный, неземной аккорд поплыл к навострившей слух Праге, затем второй. При переходе в ре мажор, с чарующей последовательностью пророческих тем, весь зал вздрогнул, словно стремясь разразиться аплодисментами, и увертюра перешла в волну неуправляемого энтузиазма. Вместе с поднявшимся занавесом и скрипичным вступлением к арии Лепорелло Вольфганг подмигнул концертмейстеру и произнес уголком рта:
– Куча нот, я уверен, валяется под пультами, но все прошло чертовски хорошо, все равно.
Потомки слышали лучшее исполнение, в техническом смысле, нежели игра труппы Бондини в тот вечер в Сословном театре в Праге. Но то, чего не хватало певцам в плане голоса или подготовки, они сдобрили своим потрясающим настроем. С божественным вдохновением самого Моцарта за клавиром и с тем преимуществом, что сам он готовил их, да и не только – они имели возможность наблюдать за ним, пока он воплощал свой великий труд в жизнь, – в его восприятии они пели и играли, как гении. Он был глубоко растроган. Он понимал бессмертное значение «Дон Жуана», и самые мудрые среди актеров и публики тоже это понимали. В предельно возвышенной кульминации первого акта, там, где действие происходит на балу, который всегда выливается в одну из прекраснейших сцен любой оперы, зал взрывался ревом и восторженными криками «браво».
В конце оперы Вольфганг намеренно пропустил в музыке всю грубую комедию Да Понте, которую тот мыслил как dramma giocoso (веселая драма), и страстно ринулся в дикое, ужасающее наказание, назначенное запуганному, но, тем не менее, неизменно благородному негодяю. Торжественные потусторонние звуки призрачного Командора, оттеняемые бурными, стремительными хроматическими гаммами в миноре, всепожирающее пламя в аду, вопли грешников заставляли глотки присутствующих в зале сжиматься и сохнуть, глаза жгло в глазницах, дыхание становилось учащенным и шумным. Когда все закончилось, наступил момент напряженной, насыщенной тишины, а затем изящный белый с золотом интерьер внезапно ожил. Здание сотрясалось до самого основания от ошеломительного грохота оваций, приветственных криков и «браво» – как никогда раньше. Снаружи, на улице, эти звуки воспринимался как отзвуки шума сражения.
Декорации для сцены на кладбище во втором акте оперы Моцарта «Дон Жуан» в Праге», вероятно, были созданы в 1790 х годах.
Это самая ранняя известная декорация для оперы
Трепеща, все еще потрясенный резким переходом в мир людей из собственного мира звуков, Вольфганг поднялся на сцену для поклонов вместе с безумно счастливыми певцами. Вновь и вновь маленького человека с простым лицом и невзрачным телом приветствовали, благословляли, забрасывали цветами. Слышались обрывки фраз, речей, прерываемые аплодисментами и криками: «Viva Maestro!» Кто-то подтолкнул его, и Вольфганг неуверенно сделал шаг вперед. Он вытянул свои маленькие белые руки в лучших кружевных оборках вперед, посмотрел на мгновение вниз, на беснующуюся толпу. И от всего сердца, переполненного радостью, знавшего и леденящую пустоту равнодушия, – все это он переживет еще и еще горше – со слезами, текущими по щекам, он произнес:
– Meine Prager verstehen mich! (Мои пражане меня понимают!)
XVII
1787–1789
Вольфганг не задумывался, что последние недели ознаменовались не только незабываемым праздником, но и грандиозным напряжением. Когда «Дон Жуан» был полностью собран воедино, чтобы
