греметь на подмостках у Бондини, Вольфганг с чувством облегчения передал дирижерскую палочку Штробаху. Затем, вместо того чтобы прямиком возвращаться в Вену, они с Констанцией не спеша поехали в Бертрамку. Лихорадочное ожидание закончилось.
Они провели несколько праздных дней на террасе, видя, как уносят последние плоские корзинки янтарных гроздей с холмов, поставив их на чудную, привычную к равновесию голову, как последнее золотое вино струится под загорелыми ногами хохочущих девчонок и вопящих батраков. Вольфганг теперь время от времени покуривал трубку, он любил запах крепкого турецкого табака, плывущего в осеннем прохладном воздухе. Дым от горящих листьев сгущал едкий туман Праги, в него вливались резкие запахи кухни, где лук, пряные травы, сушеные грибы и копченое мясо, висевшие под потолком на черных балках, отправлялись в еще более черный горшок. Здесь каждый чувствовал себя по-семейному расслабленным. Никто не изрекал ничего осмысленного, да никто и не ждал. Вольфганг лежал на стуле и, морща нос, смотрел на небо и моргал.
«Но, Вольфганг, – услышал он слова Йозефы сквозь пронзительные голоса птиц, – ты, оказывается, ленивый малый, представляешь!»
– Ты меня обижаешь, – ответил он равнодушно. – Я не прочь быть ленивым. Но… в чем дело?
– Я сильно рассержена на тебя! – произнесла она.
– Сейчас? В таком случае мне нужно что-то сделать?
– Конечно. Вы уже поговариваете об отъезде, а ты еще не написал для меня арию. Лентяй! Как тебе не стыдно? – она потрепала его за ухо.
Он помнил, что обещал ей новую арию. О, Господи! Он обязан это сделать. Требования Йозефы – это сильный аргумент. Всё дело в её гостеприимстве и, может быть, в его привязанности к ней или, если слухи оправданы, даже в чем-то большем. Он встал и прошел через двор к летнему домику. Внутри был столик со скамьей. Что ж… Он пожал плечами и вошел. Внезапно дверь за его спиной захлопнулась.
– Что такое? – вскричал он. – Открой дверь, я не хочу сидеть взаперти.
– Ха-ха, – смеялась Йозефа за дверью. – Попался! Посидишь под замком.
– Но почему? – взмолился Вольфганг. – Я не хочу!
– Вот и хорошо. Я не намерена ждать свою арию.
Он принялся колотить в дверь.
– Проклятие!
– Убедительно. А ты напишешь прямо сейчас? Сразу?
– Нет! Конечно, нет! Открой дверь!
– О нет, дорогой! Я открою дверь только тогда, когда ты напишешь арию.
Вольфганг сел на скамейку и засмеялся.
– Ты победила, – отозвался он. – Пойди принеси мне перья и бумагу, а еще – стихи.
Она подала всё это сквозь решетку, и он приступил к работе. Через некоторое время она вернулась к двери и окликнула его:
– Ты закончил?
– Да, дражайшая Йозефа! Закончил. Отопри дверь!
Она открыла дверь, и он вышел наружу. Йозефа захлопала в ладоши.
– Ай, а моя ария? – вдруг вскрикнула она. Вольфганг свернул ноты в трубку и помахал ими над головой.
– Нет, ты ошиблась, – воскликнул он. – Это не твоя, а моя ария!
Она надула губы.
– Отдай ее мне, Вольфганг.
Он покачал головой, держа ноты на расстоянии.
– Я отдам ее тебе, – пояснил он, – при одном условии. Если ты сможешь спеть ее с листа. Без подготовки и без помарок. Тогда она твоя.
Остальные обитатели усадьбы уже стояли вокруг, подбадривая спорящих и выбирая, чью сторону принять.
– Соглашайся, Йозефа! Покажешь, на что ты способна!
Вольфганг развернул бумагу и протянул рукопись хозяйке. Та посмотрела в ноты, и немного погодя зазвучал ее чудный голос. Она исполнила невероятно сложную арию «Bella mia Fiamma, addio» («Прощай, моя любимая!») (К. 528) – безукоризненно. Вольфганг протянул к ней руки, и спор закончился крепким объятием и поцелуем. Друзья шумно ликовали.
Моцарт с женой оставались в Праге, сколько позволял здравый смысл, но дитя ожидалось через несколько недель, задерживаться и ехать слишком поздно было опасно. Домой они вернулись в середине ноября. Вольфганг снял квартиру в доме недалеко от Хофбурга – на Унтер-ден-Тухлюбен, 281. Этого дома сейчас нет, а тогда он стоял на одной из узких, убогих улиц, какие часто встревают где-нибудь между променадом, вроде Грабен, и главной площадью, как например, Михаэльплац. В этом доме Констанция родила, через два дня после Рождества, их первую дочь. Девочку при крещении назвали Терезией, в честь крестной матери, Терезы фон Траттнер. С рождения девочка была болезненной, Констанция тоже не восстановила своего здоровья, как это бывало у нее прежде после родов. Вольфганг забеспокоился, он потратил больше денег, чем мог себе позволить, и даже больше, чем мог заработать, – на кормилиц, укрепляющие лекарства, лечение и обильную еду. Он был до того озабочен, что не нашел времени навестить друзей и принять их поздравления с триумфом «Дон Жуана» в Праге. Император Иосиф был осведомлен об успехе Моцарта.
Император размышлял: что если этот Моцарт окажется величайшим композитором в мире, как в свое время пророчил Гайдн? А если «Дон Жуан», поставленный в Вене, будет иметь бешеный успех, как в Праге? Предположим еще, что рассказы об этом гении и его житейских трудностях достигнут ушей английской, французской или прусской аристократии, Моцарт естественно откликнется на любое предложение. Не окажется ли тогда Иосиф в дураках? А то и действительно лишится чего-то такого, что стоило бы придержать у себя? Пока он задавал себе эти вопросы, умер Глюк, исполнявший должность придворного композитора при императоре, и его жалованье составляло две тысячи флоринов. Прохаживаясь по дворцовым коридорам, Иосиф кривил рот и размышлял. Это, конечно, немалые деньги. Ладно, если это жалованье Глюка, но… Он послал за одним из своих приближенных, плутом по имени Штрак, который, насколько ему было известно, знавал Моцарта. Как бы там ни было, Страк никогда не пропускал воскресных утренних квартетов Вольфганга и всегда претендовал на дружбу с ним и горячее признание, принимая гостеприимство Вольфганга как нечто само собой разумеющееся. Иосиф поинтересовался, действительно ли Штрак хорошо знаком с Моцартом.
– Бывал ли ты в его доме, не так ли?
– Да, много раз!
– И знал, каков уровень жизни этого человека…
– Знал.
– Ну и на какое жалованье тот мог бы рассчитывать?
– Как сказать… Если…
Штрак понял ситуацию и стал быстро соображать. Какой смысл тревожить скупого короля? Если Моцарт получит хорошее жалованье, а потом разонравится монарху, чье мнение окажется ложным? Кто будет виноват? Штрак. Коварный лжец заверил Иосифа, что его друг Моцарт, будучи поставлен на придворную должность – к примеру, Глюка, наверняка прекрасно обойдется, ну, скажем, суммой в 800 флоринов в год.
Иосиф в знак одобрения просиял.
– Отлично! Пойдите и тотчас же пришлите ко мне Моцарта!
Так Вольфганг получил назначение при императорском дворе с потерей в жалованье более чем
